Но, что ещё хуже, изменился сам воздух. Дышать стало тяжелее. Тошнотворно-сладковатый запах размокшей старой бумаги окутывал целые кварталы. Даже в свете золотого закатного солнца из-под моста глазели крысы, растерявшие всякий страх. Ясное небо без единого облака напоминало стеклянный колпак в бензиновых разводах, и не чувствовалось в нём ни глубины, ни беспредельности – крышка и есть крышка, пусть и красивая. Улицы слегка раскачивались под ногами, словно асфальтовое полотно и булыжные мостовые истончились, превратились в эластичную плёнку на поверхности вязкой, мазутно-чёрной жидкости.
И – словно в противовес – нахлынула раньше срока весна, безудержная и волшебная. Разворачивались в парках клейкие, ароматные листья, изумрудно-зелёные нити травы прошивали землю, точно скрепляя между собой рассыпающиеся слои лоскутного одеяла. Распускались первоцветы, а трещины в асфальте были полны молодого клевера и жёстких стеблей ползучего тимьяна, и благоухание это кое-где заглушало мерзкую бумажную вонь.
«Город борется, – крутилось в голове, пока „шерли“ наворачивала круги по знакомым улицам. – Он не сдаётся. Никто из них не сдаётся».
До больницы Морган добрался в шесть вечера. Ни Саманте, ни Гвен перезванивать не стал, признавая их право на презрение и ненависть, и потому не знал даже, в какой палате поместили Кэндл. Но дежурная на стойке у входа почему-то сразу вспомнила его – «А, вы же младший брат Дилана! Как он там, на новом месте?» – и подсказала, куда идти. Он не слишком удивился, застав у прозрачной стены, отделяющей реанимационный бокс от помещения для посетителей, Оакленда и Ривса. Последний выглядел так, словно его пропустили сквозь мясорубку и наскоро сшили. Нечёсаные и кое-как собранные в хвост волосы он прятал под капюшоном серой толстовки.
– Только не говори, что тебя тоже избили, – вырвалось у Моргана, когда он разглядел синяк на скуле.
– Не б-буду, – угрюмо ответил Ривс. Глаза у него горели звериной злостью, которой за ним отродясь не водилось. – Я ей п-помогал с последним делом. Мы взломали электронную п-переписку «Нового мира». На меня тоже дома напали.
– И?
– К-коллекция электрошокеров. И ложусь п-поздно.
Некоторое время слова просто не шли с языка. В голове была звенящая пустота.
– У вас здесь словно война, – произнёс он наконец.
Оакленд шумно вздохнул и почесал в затылке:
– Вот что-то вроде того. Понять бы ещё с кем… Или с чем.
Некоторое время они стояли и смотрели друг на друга. Морган был готов в любой момент к тому, что Ривс подорвётся с места и врежет ему кулаком в челюсть, но тот не сказал ни слова. Не спросил даже, где пропадал незаменимый сотрудник мэрии целый месяц в самое тяжёлое время. Наконец Оакленд нарушил молчание:
– От тебя никаких новостей не было. Ни почты, ни звонков. Мы боялись, что тебя тоже достали. Но Кэндл до последнего уверяла, что всё хорошо и ты вернёшься. Что ты делаешь что-то важное там, куда уехал, эгрхм…
И тут бы самое время отрывисто кивнуть, соглашаясь и принимая незаслуженный венец героя в борьбе за часовую башню Фореста. Тем более что Стив Барроумэн получил заветную подборку документов, пусть и с запозданием, а значит, беспорядочная езда по четырём графствам принесла хоть какую-то пользу… Но Морган всем своим существом ощущал, что так будет неправильно.
«Именно тот ответ, который понравился бы Кристин».
– Если бы… На самом деле я просто испугался. Не «Нового мира», а того, что надо сделать. И того, к чему всё приведёт.
Стоило произнести это, как с плеч сорвалась та колоссальная тяжесть, которая нарастала весь последний месяц, а невыносимой стала в Корнуолле, чуть больше суток назад. Страх потерять себя, разрушить безвозвратно свой маленький и не слишком-то уютный мир – о, он никуда не делся, но вдруг потерял всякое значение.
Ривс отвёл взгляд в сторону и покрылся пятнами румянца, словно увидев что-то запретное.
– Нелегко тебе п-пришлось, да?
– Наверное.
Свет мигнул; звуки шагов, далёкие голоса, писк индикаторов – всё это нахлынуло в одну секунду, прорвав невидимый заслон. Морган рефлекторно тряхнул головой и шагнул к перегородке, касаясь раскрытой ладонью прохладного стекла.
Там, по другую сторону, была непроглядная темнота, и даже ярчайший свет направленных ламп не мог разогнать её. Она плескалась от стены до стены, густая и едкая, как кипящая смола. В ней плавали, колыхаясь, громоздкие медицинские аппараты с мигающими индикаторами и белый помост, больше напоминающий саркофаг, на котором лежала кукла, опутанная проводами. И даже сквозь стекло просачивался запах крови и безнадёжности, а если прикрыть глаза и посмотреть по-настоящему, то можно было увидеть, как трепещет на сквозняке маленький упрямый огонёк на кончике фитиля, рыжеватый и тёплый.
«Кэндл. Свеча на ветру».
