Все свечи рано или поздно догорают и гаснут, остаются лужицей воска или парафина, чёрной спиралькой обугленного фитиля. Тепло и свет исчезают сразу, но запах дыма, запах смерти задерживается надолго – щекочущий горло и горький. Но если наблюдать за горящей свечой слишком пристально, то под веками останется потом пламенеющий отпечаток, который становится ярче в полной темноте.
Морган провёл по стеклу кончиками пальцев – нежно, как мог бы касаться шеи Кэндл или обнажённой спины. И в тот же момент рука переломанной мумии на белом пьедестале дрогнула, словно пытаясь сжаться в кулак.
– Гхм… Мы пойдём, – тихо произнёс Оакленд. – Мне домой пора, Мэгги ждёт… А Ривс у нас некоторое время поживёт, пока всё не утихнет. Ты тоже один не ходи, что ли.
Он кивнул, не слушая на самом деле, и прижался лбом к перегородке. Стекло слегка затуманилось от дыхания. Часы в нагрудном кармане, молчавшие весь месяц, дрогнули, и стрелки пошли по кругу – сначала медленно, дёргано и неровно, а потом всё увереннее и быстрее, пока не отыскали свой верный ритм. Лекарственно-острый запах отступил, и на мгновение повеяло духами Кэндл, похожими на дерево, пропитанное морской водой.
– Все свечи догорают однажды, – прошептал он, и туманное пятно на стекле стало больше. – Все свечи гаснут…
Решение постепенно складывалось – из образов, из воспоминаний о том, как трепетали крылья Чи в фонаре и как яростно разгоралось её пламя, когда тени густели, из скрежета часового механизма в кармане и дневников мертвеца О'Коннора.
Когда Морган обернулся, то уже знал, что делать. И то, что на скамье для посетителей сидела бледная Дебора, его совсем не удивило.
– Миссис Льюис.
– Ты всё-таки вернулся. Кэнди так тебя ждала, – улыбнулась она слабо, высохшая и постаревшая разом, в свободном белом платье до колена, похожем на саван. – Не пугайся, я не призрак, хотя близка к этому. Кэнди часто ругалась из-за того, что я курю. Я говорила, что ещё и её переживу. Кто же знал, что это не просто шуткой окажется?
– Она ещё жива.
– Ну да, – кивнула Дебора. Пальцы у неё дрожали. – Курить хочется до остервенения. Хотя бы и эту электронную дрянь.
– Так закурите, – тихо ответил Морган. – Думаете, вам рискнёт возразить кто-то?
Она беззвучно рассмеялась, а потом вдруг согнулась, точно ломаясь пополам, и уткнулась в собственные руки. Её острые плечи, едва прикрытые мягкой тканью платья, мелко тряслись. Морган смотрел, не зная, что сказать и что пообещать, а затем вышел.
Горло сжималось в сухих спазмах, под веками плавали оранжевые огоньки, но разум оставался ясным и спокойным как никогда.
На улице было тепло не по сезону. Капризная «шерли» завелась сразу. Хотя до полуночи оставалось больше двух часов, выжидать он не стал и сразу поехал на площадь. Всё пространство на расстоянии двадцати метров от башни оказалось оцеплено бело-красными тревожными лентами. Мёртвую технику отбуксировали куда-то, оставив только проржавевший до сквозных дыр экскаватор. Уилки в золотом венце, таком пугающе уместном на растрёпанных пегих волосах, сидел на отвалившемся колесе и крутил в пальцах белесоватый стебелёк фиалки. Бессменное коричневое пальто куда-то исчезло, остались только джинсы и водолазка, а ещё бесконечный ярко-синий шарф.
«Мой подарок на Рождество… Как странно».
– Ждал меня? – спросил Морган, пытаясь произнести это извиняющимся тоном, но всё равно получилось дерзко и с вызовом.
Часовщик скрипуче рассмеялся, отбрасывая полураспустившуюся фиалку:
– Какой самоуверенный юноша, надо же. Зачем вернулся? Мало было в прошлый раз?
При воспоминании о танце на площади пальцы на ногах поджались сами собой, рефлекторно. Морган сглотнул и упрямо вздёрнул подбородок:
– Мало.
В погасших золотистых глазах промелькнула искра интереса.
– И сколько же тебе надо?
– Столько, сколько ты решишь дать.
Часовщик вздохнул и отвернулся. Запястья его были такими бледными и тонкими, что казались прозрачными.
– Если ты пришёл из-за своей подружки, то лучше уходи.
Дышать стало больно. Воздух, который пах весной и прелой бумагой, на секунду показался невыносимо горьким.
– Ты не можешь ничего сделать?
– Могу, – спокойно ответил Уилки, всё так же глядя в сторону. – И ты знаешь цену. Для себя и для неё. Но, если я сделаю это сейчас, ты меня никогда не простишь. Уходи, пока можешь.
«Он ранен, – нахлынуло вдруг жутковатое осознание. – Почти так же, как и Кэндл, просто по-другому. И… не хочет, чтобы я понял?»
Мышцы свело судорогой от одного всепоглощающего желания – подойти, сесть рядом и обнять его, стиснуть до хруста костей, защитить, сказать, что не до счётов и прощений теперь… Морган сдержался в последний момент, стиснул кулаки и остался на месте, не приближаясь, но и не отступая.
– Я готов. И не только ради Кэндл. Только скажи, что делать.
Часовщик усмехнулся, глядя искоса. Золотые искры в глазах стали чуть ярче.
– Чтобы спасти её?
– Чтобы спасти всех.
– Всех спасти не получается никогда. Ты меня не простишь, – пробормотал Уилки едва слышно. – Ступай к Шасс-Маре. Отдай ей своё имя. И скажи, что поручаешь Кэндл ей. Она знает, что делать.
