Морган даже не соскальзывает – он падает с обрыва и рефлекторно выдыхает, когда море жадно обхватывает его со всех сторон. Пытается вдохнуть – и горло заполняется водой, и нос, и, кажется, живот… Вместе с водой в него словно попадают сотни маленьких барабанов и начинают стучать в унисон. Морган не знает, что делать; кругом только вода, оттолкнуться не от чего. Он чувствует себя потерянным и бесконечно удивлённым. Бой барабанов замедляется и начинает затихать.
А потом в воде вдруг открывается путь.
Морган думает, что это похоже на туннель, ведущий вниз, в глубину, и даже начинает различать ступеньки. Растерянность и удивление растворяются в любопытстве.
Туннель сужается книзу и медленно вращается.
Так же, как раньше Морган непостижимым образом понимал, что сестра не заботится о нём, а сама хочет поплавать, он чувствует, что если позволит себе упасть в этот туннель, то ничего плохого не случится. Собственная кожа вдруг начинает ощущаться как мокрая, грубая одежда в холодный день. Она царапает, и…
– …ну дыши! Какая же я дура… Дура…
Гвен всхлипывает.
Морган открывает глаза. Туннель всё ещё рядом. Вот он, вращается, втягивая мелкую гальку. Солнце такое горячее, что прожигает насквозь. Сестра рыдает, уткнувшись лицом в собственные колени, и Моргану становится очень жаль её – и стыдно за глупое желание уплыть в туннель.
Ветер царапает голую кожу.
«Будет больно», – проносится мысль в голове, а затем Морган всё-таки заставляет себя выдохнуть – и перевалиться на бок, выкашливая тёплую, горьковатую воду.
И тут наваливается всё разом – солнечный жар, свет, выжигающий глаза, мешанина запахов и звуков, голубой лоскут платья на сизо-серой гальке… Объятия Гвен и её кипящие слёзы, из-за которых ссадина на щеке болит просто невыносимо.
– Ну не плачь, – тихо просит Морган, потяжелевшими руками оглаживая сестру по спине. – Всё хорошо ведь. Маме не скажем, да?
– Угу, – кивает Гвен.
Её трясёт.
– И папе?
– И папе тоже.
Они правда не говорят. Но каким-то непостижимым образом Этель узнаёт; она теперь ночует только в детской, до самого конца поездки, и ни на минуту не спускает с Моргана глаз.
К Лэнгам он больше ни разу не возвращается, а со временем вообще забывает, как выглядит море.
Гвен с тех пор почему-то не ездит тоже.
Он распахнул глаза и в первую, невероятно долгую секунду успел подивиться тому, как неподвижна его собственная грудная клетка, как мягка промёрзшая земля и тепла декабрьская ночь. На губах таял привкус вина Шасс-Маре.
А потом сверху обрушился целый сноп искр – золотых, малиновых, небесно-синих и яблочно-зелёных. Они обожгли, схлынули… Грудная клетка дрогнула, и лёгкие словно заполнились раскалённым песком.
«Значит, дышат – так?»
– Ах-ха…
