— Как-то грустно, — удивился Толуман, — на тебя не похоже. Ты такая… солнечная.
Элиза вздохнула: — Ты меня еще мало знаешь. Пойми, у меня необычные родители. Были обыкновенными людьми, но после стольких лет в Саду… Еще с нами живет рогна, хоть и не старшая, но жутко талантливая. К Матвею приходит наставник — он вообще не человек. Я вижу, а порой подслушиваю странные вещи. Сад прекрасное, но и жуткое место. Мне порой бывает страшно, вот и хотелось бы так, без лишних дум. А теперь и тебя затащила… в эту жутковатую сказку.
Словно холодком повеяло в комнате, но только слегка. Толуман улыбнулся:
— Ты красивая, Элиза. И умница. Я рад, что с тобой в этой сказке.
Элиза хихикнула. — Приятно, когда тебя считают умной. Я совсем не глупая, а вот от Матвея слышу одни насмешки.
День длился долго, и до сумерек успели сходить в сады — там ни души, возможно эльфы ухаживали за ними. Уже созрели персики, а по лужайкам краснела земляника, вкуснее Толуман ничего не ел.
Ночь тоже тянулась долго: успели и накупаться в море, залитом лунным светом, и заниматься любовью до изнеможения, и блаженно выспаться рядышком в просторной кровати.
Утром Толуман проснулся один, снизу слышалось звяканье. Золотистое огромное солнце вставало над морем, и вода казалась расплавленным золотом. Было покойно и радостно. Он спустился в ванную, а потом зашел на кухню. Элиза обернулась от электроплиты.
— Приготовила тебе гречневую кашу, милый, — улыбнулась она, вздергивая носик. — Хорошо, что взяла крупу в магазине. А то упиваюсь новыми ощущениями, и тебя совсем вымотала.
После завтрака пошли купаться в золотом море. Лежа на пледе, который Толуман захватил из спальни, Элиза вздохнула: — Хорошо бы сейчас в бухточки Карадага, но боюсь встретить родителей. Пойдут разборки с непутевой дочерью. А так… хорошо бы отсюда вообще не уезжать. — Она искоса глянула на Толумана и снова вздохнула.
Когда возвращались и шли по бульвару, в кармашке у нее зазвонил телефон.
— Это Матвей, — буркнула Элиза и села на скамейку.
— Что?.. Да, я вернулась в Сад… Где Толуман? Он со мной… Не кричи, я его верну. Будет завтра на работе… И не вздумай являться сюда или сообщать родителям! Я тебе глаза выцарапаю, и я не шучу! Вернемся в понедельник утром, тогда и устраивай свои разборки. Это все!
Она сунула телефон в карман, лицо было раскрасневшееся и прекрасное.
— Они меня еще плохо знают, — гневно сказала она. — Я завтра тебя отвезу, но мне надо будет вернуться. Не миновать объяснения с родителями. Ты не раздумал на мне жениться?
— Нет, что ты, — сказал Толуман. — Я люблю тебя. А здесь полюбил еще больше.
— Да уж, — фыркнула Элиза. — Как я читала, постель очень сближает. Тогда надо сделать это поскорее, а то так и будут считать меня ребенком.
— В следующий раз, как появишься у нас, зайдем в администрацию. Зарегистрировать брак всего пять минут, если без торжеств.
— На… они мне нужны, — непечатно выразилась Элиза. — Ох, извини. Достали меня, и видно еще достанут.
Толуман рассмеялся, а Элиза, похоже, успокоилась.
— Знаешь что, — задумчиво сказала она, — давай зайдем в музей. Я тебе кое-что покажу…
Побывали в музее, приятно провели время в спальне, погуляли по саду, где Элиза, смеясь, грызла сочные персики… так долго и блаженно прошел день.
Приустав, долго спали, но в середине последней ночи Элиза вытащила Толумана из постели.
Она выглядела задумчивой и тихо молвила: — Я и забыла про лунную комнату.
Накинула халатик, и в коридоре открыла дверь напротив. В маленькую комнату сквозь шторы струился таинственный голубой свет. Элиза отдернула занавеси: смутно-зеленые склоны, синие холмы, а выше — причудливый голубой пик горы. Надо всем сияет почти полная луна, освещая небо странным розоватым светом.
— Adagio в голубых тонах, — прошептала Элиза.
В комнате стоял диванчик, как раз для двоих, и они сели. Элиза склонила голову на плечо Толумана, но ей не сиделось, она скользнула вниз и стала шаловливо касаться губами его бедер. Вскоре он часто задышал, а Элиза резковато засмеялась, распахнула халатик и села Толуману на колени, спиной к нему. Чуть приподнялась, направила его в себя и медленно опустилась. Он застонал от наслаждения, а Элиза чуть подвигалась и замерла, подняв голубовато озаренное лицо к луне. Вдруг заговорила тихим речитативом:
