Становится досадно. Он ведь и правда со мной беседовал. Сам. В удобном темпе, в удобное время, но расспрашивал же, а я злилась и не хотела отвечать. А теперь… вопроса в конце его реплики не прозвучало. Молчать.
По сенсору над головой зажигается свет в такой же огромной гостиной, как на первом этаже, но двери, ведущие из нее, расположены иначе. Мы подходим к самой дальней, которая находится примерно над прихожей, и Игорь Михайлович открывает ее передо мной.
Против воли стискиваю его ладонь, но расслабляю руку, видя в проем интерьер кабинета. Я и забыла, что на втором этаже есть еще и кабинет.
— Проходи, экстраверт, — иронично произносит Игорь Михайлович. — Есть для тебя работенка.
14
Немного отлегло. Вхожу в небольшой полутемный кабинет. Свет проникает только из гостиной, и сзади на меня падает огромная тень Игоря Михайловича. Чувствую себя рядом с ним дюймовочкой. Он щелкает за спиной выключателем, и под потолком загорается красивая антикварная люстра.
Здесь пахнет старой бумагой, пылью, деревом и кожей. Оглядываюсь. Впереди ближе к окну на большом дубовом столе с суконной столешницей стоит открытый ноутбук с отгрызенным яблоком на крышке. По левой стене от угла до второго окна тянется огромный деревянный стеллаж, почти полностью заполненный книгами. В правом дальнем углу, стоит глобус с меня ростом и журнальный столик с парой мягких с виду кожаных кресел.
Тут идеальный порядок, нечего прибирать. Все на местах.
Оборачиваюсь к Игорю Михайловичу с вопросительным выражением лица.
Он закрывает дверь и направляется к столу. Указывает мне на нечто, завернутое в топорщащуюся льняную ткань. Я приняла это за живописную композицию, а ля модерновая скульптура — в наше время чего только ни придумают.
— Разверни, — произносит с хитрой интонацией Игорь Михайлович и усаживается в кресло.
Исполняю и прихожу в недоумение, смешанное с восторгом. Внутри свертка три старинных книги. Нижняя в истрепанном кожаном переплете. У меня ощущение, что передо мной несусветное сокровище. Я никогда не ловила себя на библиофилии, но осознавать, что передо мной раритетные издания почему-то очень трепетно. Похоже, Игорь Михайлович угорает не только по антиквариату, но вообще по всему старому. Не удивлюсь, если у него где-нибудь припрятана коллекция монет.
Провожу пальцами по верхней книге «Крейцерова соната» Толстого, ощущая шероховатость тисненных букв. Это восторг. Но мне-то что с ними делать? Поднимаю на Игоря Михайловича взгляд и жду инструкций.
— Я хочу, чтобы ты расставила их по местам, — отвечает он на незаданный вопрос, кивая на стеллаж у правой стены. Затем переводит взгляд в ноутбук, будит его и добавляет себе под нос: — По аналогии с тем, как стоят другие. Посмотри, разберешься.
Осекаюсь, чтобы не сказать: «Поняла, сделаю». Молча направляюсь к библиотеке и рассматриваю книги, чтобы выявить систему, по которой он их там расставляет.
Получается не сразу. Поначалу вообще кажется, что никакой системы нет. «Лолита» Набокова соседствует с «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, а «Фауст» Гете стоит рядом с «Преступлением и наказанием» Достоевского. Ни по годам издания, ни по размеру, ни по материалу обложки их не объединить. Потом доходит — книги расставлены по темам. Первые две — о раннем взрослении, а другие — о покаянии и искуплении.
«Крейцерову сонату» я ставлю в один ряд с «Анной Карениной» Толстого и «Джен Эйр» Бронте, очевидно, тут стоят книги про сложные семейные отношения. «Овода» Войнич 1898 года с кожаным корешком и «ятями» в названии располагаю на полке с «Чучелом» Железникова и «Тарасом Бульбой» Гоголя, как книги о предательстве, но потом все же переставляю к «Отцам и детям» Тургенева, объединяя их сложными отношениями сына и отца.
Долго размышляю, куда поставить «Маленького принца» Экзюпери. Вроде не про взросление. Открываю — я автоматически прочитала название на английском и даже не отсекла, что это оригинал сорок девятого года!
— «Маленького принца» поставь к «Трем товарищам» Эрих Марии Ремарк, — вдруг сзади раздается рокотливый голос Игоря Михайловича.
Делаю, как он сказал, и понимаю, что все это время он наблюдал за мной. Он подходит сбоку и смотрит, куда я поставила другие книги. Довольно хмыкает.
— Смотрю, с кругозором у тебя все в порядке, Эльвира, — он перебирает пальцами по старинным корешкам, а потом касается моего подбородка, поворачивает голову к себе.
Нежно, почти невесомо, а у меня по рукам мурашки бегут. И сейчас это не страх, а какая-то дикая смесь смирения и возбуждения.
— На сегодня все, — тягуче добавляет Игорь Михайлович, заглядывая мне в глаза. — Пойдем, я покажу, где ты будешь жить.
Стоп. Он сказал «жить»? Нет. Это никуда не годится! Я не согласна.
Коротким движением высвобождаю подбородок из его пальцев. Отступаю на шаг. Качаю головой. Хочется возмутиться вслух, но вопроса не было, а это правило уже въелось в память. Нельзя говорить. Противоречивые эмоции рвут меня на части. Я не могу подвести Женю. А соглашаться на все, что приказывает Игорь Михайлович, не позволяет совесть.
