В олене было много мяса, и мне тут же захотелось отрезать от него кусок, развести костер и поджарить его. Это окрасило бы нашу скудную пищу во время путешествия. Однако мне совсем не хотелось вступать в конфликт с Гру относительно его добычи.
Пока я колебался, Гатея прошла вперед, и кот позволил ей подойти. Она наклонилась, положила руку на голову мертвого оленя между его золотистых рогов. Затем она громко сказала:
— Слава Великому Богу лугов. Благодарим его за четвероногих, которых мы можем есть. Нельзя отказываться от того, что дано нам.
Гру поднял голову и прорычал, как бы присоединяясь к ее хвале. Она повернулась и махнула мне рукой. Я подошел и отрезал столько, сколько мы смогли съесть за вечер, оставив остальное Гру. Я обрезал сучья под ближайшими деревьями и сделал костер, не стараясь спрятать его, так как у меня была уверенность, что ночь не принесет нам опасностей.
Гатея достала из моего мешка небольшой сверток и, развернув его, осторожно высыпала на ладонь какие-то зернышки. Она держала их очень аккуратно, боясь выронить, а затем резким движением кинула в костер. Пламя вспыхнуло ярко-голубым цветом и окуталось дымом. В воздухе запахло травой, но я не был искушен в этом и не смог бы назвать, что это за запах.
Бросив пустой сверток на колени, Гатея наклонилась вперед и стала движениями рук раздувать дым, и он, повинуясь ее жестам, поплыл сначала на юг, затем на север, восток и наконец на запад. Затем она подняла сук, очищенный от листьев, который она нашла, когда я собирал сучья для костра, и стала водить им над дымом.
Затем она поднялась на ноги, пошла вокруг костра и начала делать на земле какие-то заметки. Она начертила круг и затем возле него зигзаги. Получилось нечто вроде звезды. На каждый луч звезды она капнула кровью убитого оленя и посыпала какой-то трухи, похожей на сушеные и измельченные листья. После этого она вернулась к костру и села, подняв свой сук как знамя — только на нем не трепыхалась ткань.
Я не задавал вопросов, так как за время нашего пути я привык к такому положению. Она вела себя так, что я по ее мнению был туп и необразован, и по сравнению с ней ничто. Итак я молча принял все ее ритуальные действия, с помощью которых она обезопасила нас, хотя я был уверен, что в этой зеленой спокойной стране нам ничто угрожать не может. Впрочем это всего лишь доказывает, что я был слеп и не замечал ловушек, которые окружали нас.
Надвигалась ночь. Я наблюдал за спускающимся к горизонту солнцем и смотрел на линию гор на горизонте, которые еще больше выделялись своими зазубренными вершинами на фоне закатного неба.
Гатея молчала, я тоже. Хотя меня немало удивил Гру, с ревом выскочивший откуда-то и тоже севший у костра, как бы ища убежища возле него.
Я нарезал мясо на куски и, насадив их на сук, закрепил над огнем, чтобы оно поджаривалось. Капли с шипением падали в костер. В воздухе распространился аппетитный запах, и у меня рот наполнился слюной. Я нетерпеливо поворачивал куски, чтобы они быстрее прожарились. Все это вернуло меня в те счастливые дни, когда мы были еще в том мире. Правда помнил я все очень смутно, как сквозь влажный туман.
Наконец я протянул своей спутнице готовый кусок, а сам взял другой и начал вертеть его, чтобы чуть-чуть остудить. Гатея взяла мясо с таким видом, как будто оно ее вовсе не интересовало.
Сначала мне показалось, что она изучает стену гор, но затем я понял, что ее внимание направлено на что-то более близкое. Насколько я мог судить, в долине все было спокойно, лишь кое-где проскакивали олени. Даже птиц не было видно в вечернем небе.
Но я снова удержался от расспросов и стал кусать мясо с жадностью, которую знает каждый, кто много времени питался лишь черствым хлебом. Гру лежал у костра. Глаза его были полузакрыты, и он изредка облизывался, если что-то и двигалось в долине, то Гру до этого не было никакого дела.
Когда солнце скрылось за горизонтом, сразу же стало темно. Небо тут же заволокли черные тучи. Я решил, что надвигается буря и подумал, что неплохо было бы где-нибудь укрыться. Хотя бы под теми деревьями, где я собирал сучья для костра. Я уже приготовился сказать это, как вдруг увидел, что Гатея вся напряглась. Голова Гру тоже поднялась. Он смотрел широко раскрытыми глазами на запад, в ночь.
В ночи не было слышно пения, не было видно колеблющихся серебряных теней. То, что приближалось к нам, не демонстрировало себя — оно двигалось на мягких лапах — если это были лапы — двигалось через равнину.
Шерсть Гру поднялась дыбом. Он уже не лежал, развалившись. Он подобрал под себя лапы, как бы готовясь к прыжку. Клыки его обнажились, но он не рычал, он молча ждал.
