Джейн бесстрастно кивнула. Винтер испытующе вгляделась в ее лицо. Не подумай, что я не хочу, — неловко выговорила она. — Хочу, и… именно с тобой. Просто… не сейчас. Мне трудно… прости…
Я же сказала — перестань извиняться! — прикрикнула на нее Джейн. — Ей–же–ей, ничего страшного.
Просто я… устала. — Винтер сделала глубокий вдох и наконец взяла себя в руки. — Дай мне время привыкнуть ко всему.
Конечно. — Джейн поднялась и протянула ей руку. — Пошли. Найдем тебе комнату.
Винтер осторожно взялась за предложенную руку и позволила вывести себя в коридор, пошатываясь на ходу, точно пьянчужка, которую милосердно уводят из таверны.
Она едва разглядела комнату, в которую ее привели, едва помнила, как разделась. Наверное, никогда еще она не спала так сладко — крепким глубоким сном, в котором не было ни единого кошмара.
Тяжелая карета жандармерии с грохотом катилась по Четвертому проспекту, направляясь к пересечению с улицей Святого Дромина. Маркус отдернул занавеску, чтобы смотреть на проплывающие мимо здания, и спрашивал сам себя, какого черта он творит.
Здесь, по крайней мере, ему не требовалась вооруженная охрана. Он ехал по северной оконечности той обширной части столицы, которая именовалась Северным берегом. Этот район находился слишком далеко от Мостовой улицы и Острова, чтобы претендовать на подлинную фешенебельность, но все же был надежно огражден от многолюдной толкотни Южного берега и нищеты Старого города. Дома здесь были просторные, низкие, с ухоженными дворами, цветочными садами, куртинами ив и берез. Сами жилища располагались в отдалении от шумных улиц, укрытые сенью деревьев и отделенные от суеты посыпанными гравием подъездными аллеями, а к тем с обеих сторон примыкали конюшни и каретные сараи. Обитали здесь более или менее зажиточные купцы, к каким принадлежал и отец Маркуса, либо же самые известные и высокооплачиваемые мастера и ремесленники.
На этот раз в поездке его сопровождали только кучер и шестовой Эйзен, едва освободившийся из–под опеки эскулапов. Впрочем, судя по виду, забота врачей не повредила бы ему и сейчас: левая рука молодого человека покоилась на холщовой перевязи, щедро обмотанная бинтами. При взгляде на Эйзена Маркусу вспомнился Адрехт, лишившийся руки из–за подобного ранения, полученного в Велте–эн–Тселике. Маркус подавил дрожь.
— Эйзен, — сказал он, — ты уверен, что хочешь так скоро вернуться к службе? Если дело в деньгах, я могу устроить…
Нет, сэр… то есть да, сэр, уверен, и дело вовсе не в деньгах. Просто я не люблю сидеть без дела, сэр. — Эйзен потрогал перебинтованную руку. — Доктор сказал, она заживет в два счета. Кость не задета, и рана, можно сказать, пустячная. И как только меня развезло из–за такой ерунды?
— Потрясение, — объяснил Маркус. — Такое случается с теми, кого подстрелили впервые в жизни. Это не твоя вина. И тебе вовсе незачем было отправляться со мной.
— Вице–капитан Гифорт велел присмотреть за вами, сэр, — ответил Эйзен таким тоном, как будто это все объясняло.
Интересно, подумал Маркус, чем вызвано такое рвение — порывом души или обычным стремлением умаслить нового капитана? Ему никогда не удавалось отличить одно от другого. Еще одна проблема, связанная с новой должностью; в Хандаре к нему никто не пытался подольститься. Маркус покачал головой и снова выглянул из окна карсты.
— Ты вырос в городе, Эйзен?
— Так точно, сэр, — отозвался шестовой. — По сути, вот прямо здесь.
— В самом деле? — Маркус искоса глянул на него. Служба в жандармерии, тем более в нижнем чине — странный выбор для отпрыска зажиточного семейства.
Эйзен кашлянул.
— В семье прислуги, сэр. Матушка моя была горничной, папаша — кучером. Подросши, я помогал на псарне, а потом мне это обрыдло, и я записался в зеленые мундиры.
Понятно… — Маркус помолчал. — Сколько же тебе лет?
— Двадцать три, сэр.
«Значит, в том году, когда случился пожар, ему исполнилось четыре. Почти ровесник Элли». Карета дернулась, поворачивая за угол, и выкатилась на улицу Святого Дромина.
В прошлое.
Улица развернулась перед Маркусом, как ожившее воспоминание, словно он в один миг перенесся на много лет назад. Приметы минувших дней мелькали за окошками кареты: береза, откуда он свалился, когда ему было десять, и лишь чудом не разбил голову; заросли малины, где обнаружил кошку, лелеявшую своих котят; полоса мостовой, где ему давали первый урок верховой езды…
Он постучал по стенке, и карета, замедлив ход, остановилась. Не сознавая, что делает, Маркус выскочил на мостовую, и Эйзен неуклюже последовал за ним.
Здесь даже пахло так же, как много лет назад. Маркус вдохнул полной грудью, ощущая смешанные запахи травы со скошенной лужайки и свежего конского навоза, тут и там украшавшего мостовую. Мимо с грохотом катились другие кареты, далеко объезжая громоздкий экипаж жандармерии, редкие прохожие с любопытством глазели на Маркуса. Он не обращал на них ни малейшего внимания.
— Давненько не были дома, сэр? спросил Эйзен, стоявший рядом с ним.
— Девятнадцать лет, — ответил Маркус. — Около того.
Эйзен негромко присвистнул.
— Не заблудитесь?
