Расиния обожала Дно: этот район был воплощенным противоречием. С одной стороны, он располагался на северном — фешенебельном, так сказать — берегу реки, в двух шагах от благопристойных кирпичных фасадов улицы Святого Урии. Опять же, теоретически студенты Университета в основном были отпрысками знатных семейств или, на худой конец, умнейшими и способнейшими представителями низших сословий. С другой стороны, студенческое сообщество почти целиком состояло из юношей, а повсюду, где собираются юноши со звонкой монетой в карманах, как по волшебству, возникает промысел для утоления их потребностей в вине, песнях и женской ласке. Этот парадокс придавал Дну своеобразную респектабельную порочность, что привлекало сюда именно таких людей, каких искала сейчас Расиния.
Большинство таверн и ресторанов по старой традиции имело вывески с названиями и раскрашенные гербы — для удобства неграмотной публики; однако не так давно некий ушлый торговец придумал водрузить у входа наклонный флагшток и повесить над головами прохожих вымпел своего заведения. Как любая удачная задумка, идея быстро обрела популярность, и потому вдоль улицы, залитые газовым светом, рядами тянулись сотни треугольных вымпелов — сейчас, правда, бессильно обвисших в жарком безветренном воздухе. Так же быстро родилась и традиция придавать всем вымпелам единый облик: три горизонтальные цветные полосы, для каждого заведения — свое сочетание.
Опытный глаз мог немало почерпнуть из этого разноцветья. Переполненный рынок давно вынудил виноторговцев приспособиться к обстоятельствам, и сейчас вымпел говорил о заведении ничуть не меньше, чем герб какого-нибудь графа об истории графского рода. Верхняя полоса, как правило, обозначала политические пристрастия здешних клиентов или как минимум язык, на котором общалась большая их часть.
В Университете учились выходцы с доброй половины континента, и потому, хотя верхняя полоса на большинстве вымпелов вокруг была синей (это национальный цвет Вордана), среди них попадались и тускло-красные — Борель, желтые — Хамвелт, сизые — Норелд, а иногда мелькал даже белый цвет, знак присутствия в Университете редких выходцев из Мурнска, получавших образование за много миль от родного края.
Вымпелами дело не ограничивалось. Одни носили нарукавные повязки с цветами своего любимого заведения. Другие повязывали на шляпы трехцветные ленты, а те, кто пообеспеченней, прикалывали на груди либо у ворота трехцветные же драгоценные булавки. Так любой завсегдатай этих мест мог с первого взгляда распознать, кто есть кто, — поскольку выбор питейного заведения красноречиво свидетельствовал о вкусах и политических пристрастиях того или иного студента; и наметанный глаз Расинии привычно разделял толпу на республиканцев, утопистов, тринитариев и добрую сотню прочих фракций, сект и группировок.
Булавка, приколотая у ворота самой Расинии, представляла собой изящную серебряную бабочку с синей, зеленой и золотистой полосами на крыльях. Принцесса поискала взглядом вымпел тех же цветов — вот он, лениво колышется в струйке нагретого воздуха от соседнего фонаря. Окна «Синей маски» были ярко освещены, и, двинувшись к таверне, Расиния издалека почуяла знакомую смесь запахов: опилки, подгорающее мясо, дешевая выпивка. Она через плечо оглянулась на Сот.
— Ты же можешь войти, — сказала она. — Совсем не обязательно следить за мной из темноты, словно какой-нибудь любитель подглядывать в чужие окна.
— Так безопаснее, — отозвалась Сот. — И ты знаешь: если вдруг понадобится помощь, я буду рядом.
— Дело твое. — В глубине души Расиния подозревала, что Сот попросту больше нравится таиться по темным углам, чем сидеть в приятельской компании у огня; ну да спорить об этом было бессмысленно. Принцесса расправила плечи, отдернула занавеску, прикрывавшую вход — дверь по случаю летней духоты была распахнута настежь, — и шагнула внутрь.
В общей зале «Синей маски» клубился чад, густо сдобренный облаками табачного дыма и ароматами из булькающих на огне котлов. Нынче ночью здесь было людно, и две подавальщицы с трудом прокладывали себе путь среди теснящихся за столами посетителей. В других тавернах сейчас играли бы в кости или в карты, обсуждали торговый рейс или нелегальную сделку, даже спорили о поэзии и литературной критике — но здесь, в «Синей маске», всеобщей и всепоглощающей страстью была политика. Не менее полудесятка жарких дискуссий перекрывали, а то и обрывали друг друга в неумолчном гуле голосов.
— Естественные права человека требуют…
— Равенство нельзя просто
— Избавьте меня от этих ваших «естественных прав»! Я…
— Вуленн говорит…
— Парламент Хамвелта решил предпринять…
— Вуленн может поцеловать меня в зад, да и ты тоже…
