«Но как, черт возьми, он мог знать об этом, находясь по другую сторону холма?..»
Маркус помотал головой. «Когда-нибудь, — подумал он, — рано или поздно, я, быть может, покончу с бестолковыми попытками предугадать очередной ход бет Вальниха». И выхватил саблю, потому что позади него перевалили через травянистую вершину холма первые ряды толпы пикинеров. Справа и слева вновь раскатисто заговорили пушки — это вступили в бой артиллеристы Януса.
«Если это сработает, мы войдем в историю. — Маркус на миг задумался над подобающей случаю исторической фразой. — А, ладно. Потом придумаю что-нибудь остроумное».
Вперед! — крикнул он, махнув саблей в сторону противника. — Достанем ублюдков!
С этими словами Маркус пустился бегом. Добровольцы снова восторженно взревели и последовали за ним. Они были на полпути к позициям герцогской пехоты, когда кто-то из солдат, уже зарядивших мушкет, разглядел их в редеющем дыму и навстречу затрещали выстрелы.
Пули свистели над головой Маркуса, позади кто-то вскрикивал и валился наземь, но сам он пока был невредим. И не смел остановиться, опасаясь, что кто-нибудь из его же солдат ненароком насадит его на пику.
Он ожидал чудовищного столкновения, рукопашной схватки, штыков и пик, рвущих живую плоть, — но этого так и не случилось. Солдаты в вытянутом, глубиной в три шеренги, строю увидели, как на них неумолимо надвигаются три тысячи пик, и мгновенно оценили свои шансы. Сначала поодиночке, потом десятками, сотнями они бросали строй и со всех ног мчались назад, в долину, заботясь только о том, чтобы убраться подальше от кровожадной орды врага. Офицеры надрывались от крика, но паника оказалась заразной, и вот уже целые роты, обнаружив, что никто больше не прикрывает их с фланга, последовали примеру своих товарищей.
За считаные минуты стена синих мундиров, еще недавно казавшаяся монолитной, разлетелась вдребезги, словно оконное стекло от удачно брошенного камня. Пехотинцы бежали без оглядки, рассыпавшись по всей долине, и добровольцы с воинственными воплями гнались за ними по пятам. Маркус замедлил бег и в конце концов остановился, так и не обагрив кровью обнаженную саблю. Даже если бы захотел, он не смог бы сейчас призвать к порядку свое буйное воинство, но это уже не имело ровным счетом никакого значения. Впереди, на вершине холма по ту сторону долины, метались люди, лихорадочно взвивались на дыбы кони: офицеры и канониры Орланко тоже вспомнили о том, что осторожность — лучшая часть доблести.
Сражение закончилось.
Что дальше?
Самой сложной задачей, что пришлось решать новому правительству, оказалось проведение парада победы. Военные хотели устроить его па традиционном месте — на главной аллее дворца, в то время как Генеральные штаты требовали, чтобы парад прошел на Соборной площади, дабы выразить должное уважение представителям народа. В конце концов королева объявила компромисс: шествие начнется у дворца, затем двинется по Онлейскому тракту до ворот столицы и, войдя в город, завершится на Соборной площади. На тракте, примерно посередине этого маршрута, в спешном порядке возвели парадную трибуну.
В глубине души Маркус считал это немного суровым по отношению к солдатам, которые только что пережили изнурительное сражение, а теперь им придется пройти маршем еще несколько миль. И тем не менее, поднявшись на трибуну, он осознал, как прозорливо поступила Расиния. Вдоль всего тракта стояли люди, приветственно кричали и размахивали синими с серебром флагами. Ликующий строй протянулся, насколько мог различить Маркус, без перерывов до самого города — как будто все население Вордана явилось сюда, чтобы стать свидетелями их триумфа. Страшно подумать, что было бы, попытайся они вместить всех зрителей на территории дворца или Соборной площади.
Он привык представлять королеву покорной участницей замыслов людей, подобных Янусу или Орланко.
«А ведь она, похоже, куда умней, чем мы полагаем».
Сейчас Расиния сидела впереди, в изысканном платье, которое, несмотря на оборки и кружевную отделку, тем не менее было черным. Возможно, для кого-то последние события затмили недавнюю кончину короля — но только не для нее. Офицеры, стоявшие на трибуне, дополнили свои мундиры черными нарукавными повязками, что весьма уместно совмещало траур но покойному монарху и единение с добровольцами, что сражались и погибли всего в нескольких милях к северу отсюда.
