Музыка звучала тихо, и двое лежали в полудреме, тела их сплелись… Аля повернулась на бок, свернулась клубочком и заговорила тихо и очень серьезно, глядя на Олега:
— Ты знаешь, эта твоя комната напоминает полустанок… Где ты просто пережидаешь время… Но разве время можно переждать? Ты сошел с одного поезда, ждешь другого, а его все нет… Или движение прекратилось на этой ветке вообще, а ты стоишь один на перроне, огни маленькой станции притушены, дверь заперта, а вдоль платформы лишь ветер и дождь, промозглый, нудный, и бесприютная собака дворняжка, которой ты рад уже потому, что вдруг не один… И кажется тебе, что стоишь ты на этом перроне уже целую вечность… И вдруг появляется скорый поезд, ты напрягаешься, поднимаешь дорожную сумку, в которой все твое имущество, и ждешь… А состав мчит мимо; желто, сыто светятся окна спальных вагонов, в них отдыхают респектабельные, уверенные в себе люди… А ты… Ты ждешь.
Из детдома в Конищеве мы с девчонками бегали на такой полустанок; здесь останавливались только пригородные электрички, да и то не все… И так хотелось унестись в этом теплом сверкающем поезде в тот, другой мир… Вместо этого приходилось возвращаться в старый барский дом, где помещался наш дом, детский…
Но в этом детском, как раньше, наверное, такие же девчонки и мальчишки в барском, мы были крепостными и где на все — барская воля… А уж какой барин попадется — это наудачу: злой, пьющий или добрячок… Или барыня…
— Как ты вообще-то туда попала?
— Из дома ребенка. В Покровске.
— И ты там с раннего детства была?
— В том-то и дело, что нет. Мне было десять, когда меня нашли.
— Нашли?!
— Ну да. Я — найденыш. Или звереныш. Это мне так баба Маня рассказывала. Нашли меня в сентябре, в Спас-Загорском районе. В поле. Знаешь, я была как Маугли: царапалась, кусалась! Из одежды — только какая-то тряпка, половичок… И температура у меня была, жар. Я довольно долго в бреду металась, потом в себя пришла…
— И давно это было?
— Ага. В девяносто первом.
— Подожди… В девяносто первом тебе было…
— Десять лет. Или девять. Или одиннадцать. Я же не дерево, по годовым кольцам не определишь… Записали так, навскидку… Помню, люди за мною ухаживали, и в доме ребенка мне хорошо было, там баба Маня была добрая… Вот только я не говорила ничего, совсем. Почти год. Постепенно научилась. Но… О детстве своем так ничего и не вспомнила… Баба Маня была хорошая, водила каких-то докторов… Те задавали мне кучу идиотских вопросов типа: "Под лежачий камень вода не течет.
Почему?" — писали что-то в бумажки, а дело не двигалось.
Вообще-то в доме ребенка жили одни малыши, это кого родители бросили или погибли. Мне там не положено было находиться, меня оформляли в детский дом, но баба Маня все путала нарочно какие-то бумаги, и я оставалась… И еще… Если честно, то имя — мое, я на него отзывалась, а вот ни фамилии, ни отчества я не помнила. Это мне в детдоме дали: Глебова — потому что в поле, в хлебах нашли, но «Хлебова» — это какая-то совсем странная фамилия бы получилась. А Игоревна — потому что шофера колхозного, что на меня на машине в поле чуть не наехал и потом в тот дом малыша привез, Игорем и звали. Такая вот родословная…
— Небогато, но лучше, чем ничего. Девушка закурила, выдохнула дым:
— Ну вот. А потом баба Маня умерла; она хоть и старенькая была, в умерла вдруг: тромб какой-то сорвался и закупорил сосуды сердца. А как бабы Мани не стало, оформили меня быстро: знаешь, люди к чужой беде легко привыкают, и для них она уже не беда, а так, работа. Вот и попала в Конищевский детдом. Хотя правильнее было бы назвать по-старому: приют. И там он совсем с времен незапамятных, чуть ли не с двадцать седьмого года. Сначала один дом барский и стоял, потом, в шестидесятые или семидесятые, еще пару корпусов пристроили… Парк там был, пруд старинный, но заросло все, как лес… Глушь глушью, но сначала было еще ничего… — Аля вздохнула, добавила горько:
— Если не считать того, что мы там были никому не нужны, абсолютно.
Директором в детдоме был толстый и лысый Тимофей Карпыч; мужичок очень немолодой, себе на уме; крал нещадно, ну а что и как делается между ребятами в детдоме, ему было наплевать… У Карпыча было свое хозяйство в райцентре, в восьми километрах, — свиней разводил… И к ним относился куда лучше, чем к людям. Его так и прозвали: Кабан.
