Дальше тропа терялась в узкой каменной щели. У меня оставалось совсем немного воды, поэтому я решил посидеть у обрыва, а потом спуститься для ночёвки к озеру у горы-отторженца. Край яйлы полнился жизнью — по цветкам ползали пчёлы, а над головой пел жаворонок. Я наблюдал гармонию и очень хотел, спустившись в мир, привести свою жизнь в её подобие. Мне предстояла ещё одна ночь под звёздами, ночь размышлений.
Слушая жаворонка, я начал спуск по тропе и пожалел, что из-за жары надел не ботинки, а кеды — каждый осколок скалы больно впивался в ступню, да и плоская подошва плохо держала на сыпучем грунте. По каменной полке подошёл к щели: здесь не лишней оказалась бы верёвка. Пришлось сбросить вниз рюкзак и съезжать по гладкому камню. Спрыгнув с последнего уступа, я поднял с земли рюкзак и осмотрелся: вниз, под высокие сосны, убегала уютная лесная тропа, засыпанная шишками. Теперь можно расслабиться, перевал пройден. И я пошёл вниз по тропе.
Всё-таки китайские кеды и шишки — это плохое сочетание. Всё случилось за секунду: вот я шагаю, предвкушая запах дыма от вечернего костра, и вот я уже валяюсь в известняковой пыли, скорчившись от боли. Левая нога распухала на моих глазах: похоже, я сломал лодыжку, поскользнувшись на шишках.
У меня не было времени переживать и каяться. Я выкинул из рюкзака котелок и тяжёлую куртку, хлеб, тушёнку, бутылку с вином. Забросил под сосну ружьё, сказав про себя: «Как же ты ненавязчиво забираешь своё, Леший». Плотно обмотал лодыжку банданой, прикрепив к ноге ветку. Сделал посох, надел рюкзак, бросил прощальный взгляд на оставленные вещи. До темноты оставалось два часа.
«Я — радастея! Ты — радастея! Мы — радастея!» — Пелагея сидит на каремате, скрестив ноги по-турецки, под огромной сосной на обрыве мыса Мартьян. Под шумящими на ветру деревьями — две палатки и очаг, сыпучая тропка ведёт на каменистый пляж, который отлично просматривается из лагеря. Девушка весь день поёт нам под гитару песни Визбора, Кима, Городницкого, а сейчас у неё, как говорим мы с Маричкой, сектантская пятиминутка. Пелагея приехала из Костромы неделю назад и подошла к нам на ялтинской остановке междугороднего троллейбуса — посоветоваться, где отдохнуть у моря дикарём. Маричка предложила ей ехать с нами в заповедник. На девушке, кроме парео, ничего нет: придя на стоянку, она сняла с себя всю одежду, оставшись только в синих шлёпках, но потом, заметив наши смущённые взгляды, достала из рюкзака это оранжевое парео. Впрочем, соседи по стоянке, польские студенты, такие же бесстыжие — бородатого Йозефа я ещё не видел в одежде, а у его подруги, Марвины, белый сарафан очень короткий, и девушка постоянно наклоняется к сковородке, шкворчащей на костре: там жарятся мидии. Вот и провокационный сарафан сброшен — Марвина, доверив сковородку другу, идёт голышом к морю, купаться. Только мы не раздеваемся: я бы, наверное, и загорал без ничего, но Маричке эта идея не нравится, поэтому я в трусняке; вслед за полячкой тоже спускаемся к морю. Мы с Маричкой — закадычные друзья, хоть и видимся очень редко. Она наблюдала весь мой процесс перевоплощения из рерихнутого сектанта в нормального человека — как я начинал хипповать, отращивал волосы и бороду; впервые в жизни пробовал вино; брал первые аккорды на гитаре. И поверила, что я изменюсь. Наши любимые сигареты — красная Прима-люкс: прикуриваю первую Маричке, потом себе, и мы беседуем, усевшись на огромном гладком камне, в который бьёт волна. Сейчас конец июня, но морская вода совсем тёплая. Мы расслабленно любуемся облаками, затягиваясь, и смотрим на купальщиков. Вот наша бесстыжая краковская соседка нарезвилась в волнах и, улыбаясь, выходит из моря. Она очень красивая — длинные каштановые волосы, с которых стекают на бёдра струйки воды, высокая грудь, игривый юный взгляд. Модель для объектива Дихавичюса, без сомнения. Мы улыбаемся в ответ. Маричка говорит, выпуская дым:
— Вадик, а расскажи ещё раз историю про БГ и Шевчука? Которую ты в книжке про ДДТ прочёл?
— Сидит как-то БГ в «Сайгоне», накинув белый бараний полушубок на плечи, и потягивает мартини. Вдруг слышится шум и грохот, распахиваются двери, и в зал падает мертвецки пьяный Шевчук в чёрной кожаной куртке. Борис говорит: «А вот пришла моя чёрная карма!»
— Отлично! Давай договоримся: я — твоя чёрная карма! — девушка обнимает меня, — И если ты решишь вновь читать оккультную бредятину, я тотчас приду и выбью дурь из твоей головы. Напою вином, напущу «Примой» дыму, книжки эти злые повыкидываю!
— Мне нравится твой подход. И я тоже обещаю, что, если твой ум поработит какая-то гадкая идея, я тебе всё как есть скажу, как бы ты ни ругалась. И если прогонять меня начнёшь — не уйду. Я тоже — твоя чёрная карма! Идёт?
— Идёт!
Мы захватили полотенце и отправились в лагерь, из которого по горячему воздуху разливался аромат жареных мидий. Пелагея сидела на том же месте, отложив гитару.
— Эй, Поля, это мы — твоя чёрная карма! Мы идём ужинать!
