– Ты не хочешь этого слышать. Однажды ты уже отказался от этой повести, поэтому не будем поднимать тему вновь, – теперь Грета говорила абсолютно серьезно, без тени своей всегдашней иронии в голосе, и от этого мне стало не по себе. Так или иначе, но сама она относилась очень трепетно к этой, неизвестной мне, саге, и я не склонен был более объяснять ее настороженность и волнение, в том числе и в тот первый памятный вечер в баре, внушениями старухи. Я знал Грету уже не первый день и мог неоднократно убедиться в ее здравомыслии и незаурядных интеллектуальных способностях, равно как в ее склонности к сарказму и скептицизму касательно практически всего окружающего, пока дело не доходило до мифов, связанных с серым домом у реки, где я имел неосторожность арендовать аппартаменты. Тут в ней появлялась какая-то фанатичность, граничащая с одержимостью и, надо признаться, до прошлой ночи внушавшая мне опасения за ее психическое здоровье.
– Это как-то связано с тем делом?, – я был почти готов разобраться наконец с подоплекой всего происходящего.
– Непосредственно. Подозреваю, что все случившееся тогда каким-то образом продолжается до сих пор, хотя и было бы сегодня растолковано научными умами как предание и глупая сказка, – словосочетание "научными умами" она произнесла с таким презрением, что сразу стало ясно – в ее понимании упомянутые ученые не имеют ничего общего с умом, – Но люди здесь живут с памятью об этом, как о чем-то само собой разумеющемся, вроде сенокоса или восхода солнца, научившись не бояться более и соблюдать простые правила предосторожности, которыми ты, по незнанию или упрямству своему, пренебрег изначально и пренебрегаешь теперь.
Я устало вздохнул – похоже, я опять попал на лекцию по правилам этики в чужом обществе. Но, поскольку мое поведение касалось только меня и нарушение мною неких "правил" никому, кроме меня, повредить не могло, я и на сей раз готов был дать отпор нападкам моей милой подруги: – Послушай, Грета…
– Подожди, теперь уж ты послушай, – она резко повернулась и не моргая уставилась мне в глаза, напоминая сейчас впавшую в транс служительницу какого-то культа. – Ты, разумеется, волен делать, что хочешь, твоя жизнь принадлежит тебе и то, как ты ею распорядишься, меня не касается. Еще несколько дней назад мне казалось, что ты дашь в конце цонцов убедить себя в целесообразности последовать нашему совету и разорвать отношения с тем местом и я надеялась, что, подружившись с тобой, мне удастся хоть как-то повлиять на твое решение. Но я очень скоро убедилась, что это не в моих силах, как и не в силах самой жизни, так как ты выбрал себе другую участь, а скорее, кто-то выбрал ее за тебя и ты не сумел воспротивиться этому. А сегодня я вижу, что уже в любом случае слишком поздно. Это уже захватило тебя, заковало в кандалы неизбежности, и нет для тебя возврата… То, на что мы надеялись и чего вместе с тем боялись, случилось. Она была права…
Я был не просто разочарован или обескуражен. Я был взбешен и чувствовал себя марионеткой, на секунду поверившей в самостоятельность, но жестоко одернутой. Мне было наплевать на причитания по поводу моей обреченной души и пропащей жизни, я услышал лишь одно – беспринципная девка подстроила наше знакомство, втерлась ко мне в доверие и убедила меня в искренности ее ко мне симпатии, на деле оказавшейся гнусным обманом и декорацией. Зачем коварная Мельпомена стала ее сообщницей в разыгрывании этого спектакля, направленного исключительно на манипуляцию мной и моими чувствами? Ибо нет ничего больнее и отвратительнее, чем ощущать себя объектом насмешек и шутейного глумления. Поэтому злой сарказм в свой адрес я всегда воспринимал много лучше, нежели снисходительную иронию. То, что я сейчас узнал, не оставило камня на камне от моего дружелюбия.
Надо ли говорить, что у меня пропало всякое желание узнавать подробности каких бы то ни было историй и вообще находиться в одном помещении со столь бесцеремонно поступившей со мной особой!
Я желчно выплюнул ей в лицо все вышесказанное и, швырнув на стол стакан с так и не допитым ромом, покинул дом, в твердой убежденности, что никогда больше не вернусь туда, как и никому не позволю более пинать мое сердце сапогами лукавого коварства.
Последнее, что я услышал прежде чем захлопнул за собой дверь, был короткий крик отчаяния и последовавшие за ним сдавленные рыдания некогда такой ядовито-уравновешенной змеи.
