Находясь в полуметре от девицы, я заметил заколотую у ее воротника и невидимую издали английскую булавку белого золота, точную копию той, что лежала сейчас среди моих сувениров, что подтвердило мою догадку: вздыхала в ту ночь у моей двери именно она, моя ночная боль, и она же посещала тогда мансарду, неведомым мне образом отворив неотворяемую дверь.
До сих пор моя гостья не вымолвила ни слова, да и я молчал, принимая игру в пантомиму. Вот и сейчас, опустившись в стоящее напротив моего кресло, не издавшее при этом ни стона, Дама в сером, как я с недавних пор начал ее для себя именовать, жестом предложила мне отведать заботливо поднесенного ею вина и, подавая пример, сама пригубила из своего бокала. Янтарная жидкость, аромат которой я сразу оценил, будучи не в пример искушенней в такого рода вещах, нежели в естественных науках, оказалась лучшим вином из всех, что я когда-либо пробовал. Разумеется, сама ситуация сыграла немалую роль в моем восприятии, придав вину неповторимый привкус романтики,но, так или иначе, качество старого напитка было и в самом деле превосходным. Очевидно, не я один знал в этом толк.
Я пил вино и любовался формами моей безмолвной пассии. Меня не покидало чувство, что мы находимся в далеком прошлом, словно вернувшемся к нам сквозь облако прошедших лет, что густым туманом опустилось на поля истории, скрыв от нас множество деталей, ныне неактуальных. Я испытывал какую-то не поддающуюся описанию уверенность, что эту женщину я знаю уже очень давно, почти вечность. И это была не просто обманчивая убежденность выпившего человека – я мог поклясться, что на ее правом плече, скрытом сейчас от моего взора серым материалом платья, а именно чуть повыше локтя находится родинка диаметром с горошину… Я с трудом удержал себя от того, чтобы, сорвав с плеча девицы укрывающую его ткань, убедиться в моей правоте. Обстановка гостиной, в присутствии Дамы в сером не ассоциирующаяся более с гробницей, настоящие восковые свечи, горящие в вычурных канделябрах, изготовленных когда-то не для декорации, а для повседневной жизни, платье моей незнакомки, выкройку которого не найти в современных модных журналах, пестрящих декольте да миниюбками со шлицами до самой спины – все это способствовало поддержанию возникшего во мне ощущения. Так уж вышло, что непопулярные более понятия, как благонравие, скромность, честь и верность, уйдя безвозвратно, захватили с собой и многое другое, некогда представлявшее истинную культурную и нравственную ценность, а в наши дни вызывающее лишь презрительные усмешки "равноправных" красавиц. Канули в Лету романтика и человеколюбие, отпали за ненадобностью искренность и неподкупность, а паранджа упала не только с лиц, но и с душ, обнажив их грязную мелочность и уродливую алчность. И надо всем этим свинцовым куполом повисла необратимость процесса разложения.
Я был, видимо, сам не свой, коли допустил такого рода философию в защиту нравственности, чуждой мне в равной степени. Но мне это нравилось. Нравилось думать, что не совсем еще исчезли из моей души искорки первозданной чистоты, способные снова стать пламенем под влиянием лучистой непорочности Дамы в сером, действовавшей на мой рассудок так странно. Я готов был перевернуть свои прошлые представления о жизни и растворить свои порочные идеалы в отрезвляющей кислоте мудрости, если бы это могло приблизить меня к ней. Пока же она ничего не требовала, а лишь смотрела на меня, то ли изучающе, то ли равнодушно. И вдруг, на долю секунды, мне стало совершенно ясно, что я ошибаюсь. Ошибаюсь как никогда сурово – в моей таинственной незнакомке не было ни грамма нравственности и непорочности – из глубины стоящего напротив кресла на меня взирал министр дьявола. Дама в сером, превозносимая мною, не являлась носителем разврата и беспринципности, она была Развратом и Беспринципностью. Она не была подвержена человеческим порокам, ибо являлась их Началом и Матерью.
