Кассиопея сияла над моей головой, разбросав свои щупальца в виде буквы W и, как у нас с ней повелось со времен моего детства, провожая меня до дома. Когда-то я, сподвигнутый улыбкой прекрасной Урании, всерьез интересовался небесными светилами, утопая мыслями в бескрайних просторах вселенной и чувствуя себя каким-то образом причастным к идущим в ее глубинах процессам. С моей женитьбой, правда, и Урании и какие-бы тот ни было увлечения и устремления прервались, ибо время и мысли мои постепенно все более и более должны были, по разумению той особы, которой я бездумно пожертвовал свою молодость, направляться на нее и на служение ей… Но, как говорится… Служить бы рад – прислуживаться тошно! И, посчитав, что моя судьба, какой бы никчемной, на взгляд некоторых, она ни была, заслуживает, все же, несколько большего, нежели быть брошенной под ноги одной из безмозглых шлюх, в изобилии скитающихся по рынку холостяков в надежде на халяву и глупость, которую и я в свое время в полном объеме продемонстрировал, я без малейшего сожаления порвал сей союз, передав это сокровище, в свою очередь, в распоряжение рынка кобелей и сводников, среди которых оно, подобно переходящему кубку, должно быть, по сей день и обретается. Но это, так сказать, выдержка из другой оперы. Вернемся к нашим баранам!
Начало лета ознаменовалось на редкость хорошей погодой, когда было еще далеко до наступления изнуряющей июльской жары, но ночи уже не были столь прохладными, как в апреле. На смену улыбчивому солнцу вновь пришла луна, опрокинув на поля и дорогу чашу мягкого, ласково-призрачного света.
Таким образом, путь мой был хорошо освещен и я, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, шаг за шагом приближался к дому. Шаги эти давались мне, признаться, не без некоторого труда, так как доза выпитого в этот вечер изрядно превышала мои обычные способности, напоминая теперь о себе чувствительным нарушением координации в пространстве и невозможностью четко видеть предметы, особенно двумя глазами сразу.
Покинув Грету я, натурально, обрел прибежище в заведении неизменно радушного и готового услужить Патрика, который, если находился на месте, всегда разделял со мной мою полупьяную грусть, не позволяя персоналу бара и другим гостям тревожить меня в минуты отдохновения без моего на то позволения. Я подозревал, что его гостеприимство в немалой степени обусловлено моими внушительными регулярными вливаниями в бюджет его предприятия, так как заказывал я много, охотно помогал малоимущим страждущим и не скупился на чаевые. Как бы там ни было, его широкая улыбка при виде меня и необременительная теперь болтовня доставляли мне удовольствие, и я охотно проводил время в его баре, тем более, что другого заведения подобного рода в деревне не существовало, а наведаться в ближайший город я до сих пор не собрался, так как был верен своим планам провести время именно в деревне, интегрировавшись в ее спартанский быт. Вот и сегодня я покинул бар лишь с наступлением темноты, опасаясь, что еще через полчаса уже не смогу этого сделать и мне придется ночевать в гостинице Патрика, где он непременно подложит мне парочку потных глумливых шлюх, по прежнему не вызывавших во мне особого энтузиазма.
Поднявшись на крыльцо, я почувствовал еще большую разбитость, и появившаяся одышка навела меня на мысль о кратком отдыхе, прежде чем я начну штурм лестницы, пытаясь добраться до третьего этажа и дверей моей комнаты.
Во второй раз в жизни раздвинув грязно-желтые портьеры, я оглядел гостиную. Почему бы и нет? Покачиваясь, я пересек помещение, и, игнорируя мрачный вид большинства предметов интерьера склепа, с облегчением упал в одно из обитых красным бархатом кресел в углу комнаты, неподалеку от стола, подняв небольшое облако застарелой пыли.
Видимо, под воздействием выпитого я задремал, или же находился в прострации, все еще ощущая мягкое тепло, разливающееся до самых кончиков пальцев, тем более что кресло оказалось действительно удобным, обхватив меня своими косматыми лапами. И, хотя в комнате по-прежнему носился запах нафталина, по всей видимости, используемого хозяйкой для сохранения мебели от посягательств известных насекомых, мне это не мешало.
Так или иначе, но я несколько утратил свою привычную бдительность и не расслышал приблизившихся к двери шагов, как и звука раздвигаемых портьер, если таковой вообще имел место. Так как глаза мои были закрыты в блаженной истоме, я, хотя и сидел лицом к двери, не сразу увидел фигуру, замершую в дверном проеме, долго и пристально глядя на меня. Я не могу сейчас сказать, что именно предпринял бы, знай я заранее об этой встрече: оказался бы более трезвым и готовым к каким-то действиям или же предпочел бы, борясь с одышкой, все же добраться до своей комнаты и запереть дверь на засов. Впрочем, как выяснилось позже, никакие засовы не помогли бы мне – в них просто не было ни толку, ни надобности.
