За окном снова вечер. Снова ветерок шевелит ветви сада и до моего слуха долетает чуть слышный шепот листьев. День прошел никчемно и сейчас, вернувшись к написанию своих заметок о постигших меня (или найденных мною?) приключениях, я пытаюсь хотя бы частично реабилитироваться за потерянное время. Что-то подсказывает мне, что его у меня остается все меньше, и это вовсе не признаки извечной человеческой ностальгии по безвозвратно ушедшим мгновениям, но вполне реально осознаваемая перспектива, точнее, бесперспективность, будущего, остающегося для меня столь же туманным, как и в первый день моего здесь пребывания, но уже из других измышлений. Если тогда я был потерянным в самом себе, в дебрях собственной души и глубинно-личной нестабильности, то сегодня надо мной довлеет нечто более весомое, не поддающееся коррекции самокопанием и матовым мудрствованием; нечто, против чего бессильны достижения цивилизации и пустая самоуверенность; нечто, не оставляющее альтернативы.
Размышляя над этим, я поражался самому себе и своему поведению, вернее, полному отсутствию адекватного сложившейся ситуации поведения. По природе своей я, столкнувшись с чем-то непонятным для себя или же угрожающим моему благополучию, должен был бы мгновенно отреагировать, что называется – рвать и метать, подняв за себя всевозможные доступные силы, и в конце концов выяснить, в чем соль столь изящно поданного мне блюда. Я же, получив на первое порцию страха, на второе – слабоумия и на третье – смятения, бездействовал, покорно проглотив все это и ожидая десерта. Так что же будет на сладкое?
Конечно, у меня оставалась возможность положить конец этой загадке – по крайней мере, так мне было обещано. Престарелая родственница Греты, полагаю, все еще была не против просвятить меня насчет истинной природы происходящего, и ее рассказ, без сомнения, пролил бы свет на многое, но я продолжал упрямиться, делая вид, что мое нежелание вникнуть в суть вопроса вызвано принципиальным неприятием людских толков и старых, не заслуживающих внимания, историй, интерпретированных малообразованной частью населения на свой лад и приобретших вследствие этого форму мифа. В реальности же я был просто не готов узнать правду, опасаясь, что та разрушит атмосферу таинственности вокруг владевшей моим сердцем незнакомки, тем самым погасив во мне сладко ноющий огонек влюбленности, которому я был несказанно рад, вновь обретя его после стольких лет душевного ступора. При этом я отлично сознавал, что мое блаженное неведение может быть даже более опасным, нежели открытая конфронтация с потусторонним, но, влекомый странным расщеплением воли, не желал признать это вслух. Главной же причиной было то, что я не был убежден в неминуемости отрицательного для меня исхода, и где-то в глубине души хотел верить в удачу. Происходящее со мной, хоть и проникнутое явным духом чертовщины, ни в малой степени не напоминало те пошлые картинки из фильмов ужасов, которые мне доводилось видеть: реки крови не текли из-под дверей и вампиры, щелкая клыками, не толпились вокруг моей кровати, оставив за мной право дорисовывать мои страхи по собственному моему представлению.
Обмозговав все как следует, я решил и в дальнейшем не менять образа действий, продолжая наблюдать за развитием сюжета как бы со стороны. Пока мне это удавалось и я надеялся, что тактика успеха выбрана мною верно. Единственное, что меня на сегодняшний день расстраивало, была ссора с Гретой. Вспылив и наговорив гадостей, я пребывал в полной уверенности, что поступаю по справедливости, ибо она проявила возмутительную нетактичность, потревожив сладкое спокойствие моего мужского "Я", покачивающегося в паланкине диферамбов и песнопений, к которым я успел привыкнуть в моей прошлой жизни. Но, будучи человеком отходчивым, что меня самого, признаться, злило, неоднократно сослужив мне плохую службу, я уже через пару часов сожалел о большей части сказанного, а через сутки – обо всем. В конце концов, независимо от того, как Грета оценивала меня в плане возможного спаривания, ее действия могли быть продиктованы совершенно искренним беспокойством обо мне, а маленькие женские уловки, направленные не против меня лично, но против моей твердолобости, должны были бы лишь развеселить меня, но не разжечь ярость. Вместо этого я, чувствуя себя героем, хлопнул дверью и оставил девку в отчаянии, о чем мне было сейчас противно вспоминать. Но, как бы там ни было, идти на поклон я не собирался и мне оставалось лишь надеяться, что проблема разрешится сама собой и наши отношения войдут в прежнее русло.
