— Видел? Почудилось, может? На солнышке перегрелся? — усмехнулась я.
— Видел! — твердо сказал он и добавил еле слышно. — Во сне… Но только сон непростой был, я знаю. А сегодня в деревне мальчишка о ней рассказывал, говорит, из леса его вывела эта девушка… А дядьки его где-то в чаще затерялись… Так ты знаешь, кто она?
Он шагнул еще ближе, голову склонил, смотрит. Я губами пошамкала, носом дернула и оскалилась. Так служитель сразу отшатнулся. Вот так-то лучше будет.
— Может, и видела, может, и нет, — протянула я.
— Скажи! — он снова дернулся ко мне, кулаки сжал. В глазах пламя полыхает, и сила вокруг мужчины вихрем вертится. Я посмотрела задумчиво, силушку погладила, словно злющего пса, чтобы не ярилась, оттолкнула.
— Много хочешь, служитель, — прокаркала я. — Ты уж определись: то ли Омут тебе нужен, то ли девушка. Или ты из тех, кто все и сразу гребет, ничего отдавать не желая? Не бывает так.
Я расхохоталась и к порогу пошла. А служитель разъярился, схватил меня за плечи, развернул, наклонился так, что чуть ли носом уткнулся.
— Скажи, кто она! — рычит зверем. — Скажи, ведьма! Что хочешь за ответ, отродье? Назначай плату! Мне уже все равно…
И плечи мне сжимает так, что чуть кости не трещат, больно. И не побоялся к ведьме прикоснуться, ручки запачкать…
— Ничего я тебе не скажу, прихвостень, — оскалилась я. — Соврала. И мальчишка тот соврал. Не знаю ничего о девушке, никогда в моих лесах такой близко не было. А может, и на всей земле!
Мужчина еще постоял, в лицо мне заглядывая, а потом скривился и отпустил.
— Она есть. И я ее найду, — сказал тихо и пошел в дом.
А я у коряги встала, закинула голову к небу. Дурак служитель. Ту девушку искать — что лунный свет ловить. Рядом, а никогда не поймаешь…
Кроме того, что я указала, Ильмир еще и для себя кое-что прикупил. Два одеяла, тюфяк, сеном набитый. И устроился в углу почти по-человечески, так что я от досады зубами скрипнула.
— И откуда у служителя светлого Атиса столько наглости? — поинтересовалась я, глядя, как он лавку в сторону отодвигает, чтобы ногами не упираться.
— С ведьмой жить — по ведьмински выть, — буркнул он. Я понаблюдала, как он одеяло расправил, сапоги снял, рядышком поставил. Сутану свою на лавку сложил и устроился на тюфяке, вытянулся, вздохнул устало. То и понятно: целый день на ногах, да еще после горячки ночной, до сих пор в красных пятнах весь.
— Ну, раз по — ведьмински, — хмыкнула я, — так вставай, служка, хватит разлеживаться, бока мять. Обман— трава одну ночь цветет, успеть надо. А то без нее мне несподручно людей в овраги заманивать и в болотах топить.
Он зыркнул злобно, зубы сжал, видимо, чтобы не сказать все, что думает. Я даже ближе подошла, чтобы ничего не упустить. Но нет, сдержался.
— Догонишь, — бросила я, прихватила клюку и вышла.
Ночь хорошая выдалась, ласковая. Месяц мне дорожку устелил, узор выткал столь искусный, какой ни одна мастерица не сможет. Я по узору тому как по ковру шла, улыбалась. Люблю такие осенние ночи: и не холодно еще, и кожух греет, и тихо так. Лес спокойный нашептывал что-то, но я не прислушивалась, о своем думала.
Ильмир меня догнал, пошел молча рядом. Пару раз ветви его хлестануть пытались — все же не привык лес, чтобы со спутником я шла. Передо мной раздвигались, а вот служителя не жалели. Правда, уворачивался, паршивец. Так до озера и дошли.
Я постояла, водяниц приветствуя, духов озерных. Да и просто полюбовалась. Вода гладкая, словно зеркало, в ней второй месяц дрожит. Настоящий и отраженный, близнецы — братья, вечно друг с другом в красоте соревнуются. На небе звезды хоровод водят, в воде — рыбешки золотые блестят. Сверху месяц тонкий еще, а братец его уже налился — торопливый он, вечно хочет вперед небесного успеть.
Насмотревшись, я на колени встала, подол подоткнула за пояс, чтобы не мешал. Обман — травка мелкая, устилает бережок белыми звездочками, с полмизинца всего. А корешок глубоко, на пару локтей в земле, да тонкий, хрупкий. А один надрез сделаешь — силу потеряет. Вот и приходится тянуть его ручками, да еще упрашивая и уговаривая, задабривая словом, убаюкивая песней. Мужским рукам я такую работу не доверю, конечно, но вот грубую колючку нарвать — с удовольствием. Я кивнула служителю на заросли.
— Собирай, чего уставился? И не вздумай клинок свой достать, служка! Травы сталь не любят…
И отвернулась, склонилась к земле, разрывая первую ямку. Земля стылая, но еще морозцем не схвачена, хотя пальцы вмиг скрючило от холода. Благо у меня не ногти, а почти когти звериные — твердые и острые. Потому что завтра белые звездочки закроются. И хорошо, что Северко прогнала, а то помню, собирала как-то обман — травку под снегом, на ощупь, ногтями замерзшую землю колупала. Но и без травки этой никуда. Та же Аришка — мастерица уже в сырой земле лежала бы, если бы не настойка из корешков. Потому как белые звездочки саму Смертушку обмануть могут, отвести в сторону… Потому и обман.
