Служитель за спиной шипел сквозь зубы, ругался, глупый. Не знает, что к живому надо с добрым словом идти, тогда и колючки не жалят. А так лишь шипы острее становятся, с каждым словом злым еще одна вырастает. Но просвещать я мужчину не стала. Задумалась, песенку под нос свой длинный напевая. И вдруг закрылась звездочка, до корня которой я почти добралась. Я вскочила, глаза прищурила, думала, загрызу дурака.
— Сказала же, сталь убери! — рявкнула я. Вскинула свою клюку кривую, и клинок вылетел из рук мужчины, звякнул в кустах. — Убери в ножны, недоумок! Кровь убитых на ней и души неушедшие! — ярилась я.
Служитель метнулся, клинок подобрал, спрятал. Зато кулаки сжал.
— Нежить… Изыди, нечисть… — и молитву забормотал, голову дурную солнцем осеняя.
Я-то думала, что это он обо мне снова, так нет. Привлеченные голосом мужским водяницы на камушки выползли. Волосы — тину по спинам распустили, глазами бездонными смотрят, улыбаются, поганки. А что, красивые они, хвосты рыбьи с сиянием месяца спорят.
— К нам иди, к нам, — шепчут служителю и руки белые тонкие тянут, — приголубим… обласкаем…
Служитель, зачарованный, к озеру шагнул, а я вздохнула. Одна морока мне с этим служкой! А впрочем… Затянут водяницы его в озеро, да и нет проблемы. Сам виноват, нечего было к ведьме приходить. Не сдюжил — не моя печаль. Присела на землю, рассматривая напряженную мужскую спину. Хорошо так шел по берегу, уверенно, спокойно. А водяницы уже соловьями разливались, от хвостов рябь по воде кругами, волосы плещутся. Ильмир сапогами в озеро ступил и как хлопнет ладонью во воде! Плашмя, хлестко, еще и слово отводящее крикнул. И снова сила темная вокруг него взвилась освобожденная, злая. Служитель следом молитвы зашептал, да слова светлого Атиса — ничто против тьмы Шайтаса. А она уже рядом, скалится, зубами щелкает, темным зверем преисподней подползает.
Водяницы заверещали, в воду попрыгали, красоту свою растеряв. И звездочки белые одна за другой закрылись — силу тьмы травки поболее стали не любят. Я за голову схватилась, ругая себя на чем свет стоит! И к воде ринулась. Уколола палец об шип, кинула капли крови темной силе на откуп, лучом лунным завязала. Самого служку по голове клюкой огрела и в озеро скинула, чтобы остыл и по глупости не будил то, чего не ведает.
— Забирайте! — крикнула водяницам. — Не душите только, живым вернете через час.
Нежить мужчину за руки — ноги схватила и в глубину поволокла, смеясь. Хоть и смотрели водяницы на берег испуганно, но видели, что тьма свернулась, уползла, кровью ведьминской насытившись. Значит, минула беда. А я на землю упала, лбом уткнулась, полежала, в себя приходя. Но разлеживаться некогда, хоть и силы словно в песок потекли за темнотой следом. Вскочила, завертелась вокруг себя, закричала. Нож выхватила из-за пояса свой, лесу привычный. И давай нити невидимые рубить, что меня к тьме тянули, одну за одной, снова и снова. Опять упала — хорошо, что водяница хвостом по воде ударила, меня окатила, так я в себя пришла.
Осмотрела берег с тоской: ни одной звездочки белой. Встала на колени, ладонями в землю уперлась и запела. О том, как хорошо под лунным светом, как чист воздух и мягка земля. Что скоро зима снежком бережок укроет, да белее снега звездочки обман — травы…
Первая приоткрылась робко, блеснула светлой точкой. А за ней вторая. И развернулись снова белой скатертью по всему берегу, до самой кромки воды. Я дух перевела и за работу принялась. Все же время к заре идет и ждать не любит.
Не заметила, когда Ильмир из озера вернулся — повернулась как-то, а он сидит у воды, мокрый весь. И на меня смотрит. Даже молитвы свои не бормочет, видать, отшибло после общения с водяницами. Я плюнула сквозь зубы и снова к корешкам вернулась. И так из-за дурака время потеряла и силу. Хотя, сама виновата…
Закончив, с колен поднялась, шатаясь побрела по тропке, бережно платок с корешками придерживая. На служителя больше не оглядывалась, чтобы не плеваться. Хотя слышала, что следом идет. В лачуге своей травку от света зари спрятала, разложила в темном углу, и спать легла. Пара часов еще до рассвета, так что отдохнуть успею.
Проснулась и поморщилась. Даже не оборачиваясь почуяла взгляд, сверлящий спину. Потянулась, села на лежанке. Так и есть: сидит служитель в своем углу, клинок на коленях держит и смотрит, не отрываясь. Веки после бессонной ночи красные, воспаленные, в синеве глаз что-то странное мелькает. Видать, сильно его водяницы впечатлили, что до сих пор отойти не может.
— Что это было? — сипло, простуженно спросил, понаблюдав, как я потягиваюсь.
— Испугался, служитель? — усмехнулась я. — Не такой уж ты и смелый, как я погляжу, раз от дев озерных все ночь трясешься. Ничего они тебе не сделали, так, пошалили чуток…
— Что это было? — оборвал он меня, словно и не слышал. — Когда я по озеру рукой ударил… Темнота такая поднялась, душу свела, потянула… Живая она была… Страшная.
Я помолчала. Вот, значит, как. Не водяницы служителя поразили — тьму увидал. Мало кто ее видит, значит, не ошиблась я насчет силы служителя.
