Поведение ящерицы позволило мне яснее усвоив себе одну истину: во время охоты ею руководит не страсть к нападению. Чтобы броситься в атаку, недостаточно просто наличия мухи. Нужна потребность в атаке. Этот маленький хищник был занят только собой, состоянием своего желудка. Если он хватал насекомое, то лишь под влиянием голода. Для самой ящерицы муха не была объектом нападения. Значит, нападение не было следствием агрессивности.
Я попытался представить себе, чем стали бы эти ящерки, снабди их природа неиссякаемой потребностью и нападении на мух. Если бы в течение миллионов лет их эволюция шла по линии, усиливавшей агрессивность поведения, хищные инстинкты вскоре взяли бы верх над всеми другими. В результате ящерки под влиянием этой неограниченной потребности стали бы нападать на все, что движется, в том числе и на тех животных, которых они неспособны одолеть. И все оттого, что их целью было бы нападение само по себе. Подобное поведение вызвало бы довольно скорую гибель агрессора. Нет свидетельств того, что поведение современных гобийских ящериц принципиально отличается от поведения их триасовых предков. А это означает, что природа сохранила их агрессивность на том же уровне. И скорее всего это относится не только к рептилиям.
Параллельно с выемкой скелета тарбозавра продолжались столярные работы в лагере. Особенно охотно занимались приготовлением ящиков для коллекций Валик и Циприан. Мы разделили скелет на части, используя естественные трещины. Предварительные расчеты показали, что самый большой ящик с тазовыми костями и конечностями будет весить тонны три. Засомневались, сможем ли мы без крана погрузить его в машину.
«Стар» наконец вернулся в лагерь. Пэрлэ успокоился, гнев его исчез без следа. Он сказал, что все в порядке, груз сложен в Гурван-Тэсе. Рядом с клубом выросла гора ящиков — плоды трудов целого лета. Дожидались самолета — одномоторного «кукурузника». Забрали почту, а на борт посадили Самбу. В сомоне купили хлеба, а на обратном пути заехали в лагерь к русским и привезли от них приглашение на первое августа.
Наступала осень. Несколько дней стояло холодных, хотя небо было ясное. В полдень поднимался ветер и не утихал до вечера. Ночи холодные, тихие, искрящиеся звездами. Залезая в спальный мешок, Анджей увидел притаившегося тушканчика. Забежав в палатку, он не смог выбраться наружу. Зверек был молодой, меньше тех, которые попадались нам в степи, пушистый, покрытый светлой палевой шерсткой, с голым хвостом, который был длиннее тела и оканчивался кисточкой. При прыжках хвост служил рулем: он напряженно откидывался назад, помогая таким образом удерживать равно весне. Задние, как у кенгуру, ноги подобно пружинам выбрасывали маленького, с ладонь, зверька на расстояние до двух метров. Передние лапки он складывал и прижимал к груди. Мы посадили его в ящик с песком, чтобы рано утром сфотографировать и выпустить.
Началась заливка гипсом главного монолита тарбозавра. Ящик охватывал весь таз, правую ногу и часы, хвоста. Мы законопатили обшивку песком, а пустоты внутри прямоугольника принялись заполнять кусками дерева, консервными банками, корнями саксаула, чтобы уменьшить количество необходимого гипса и тем самым— вес монолита. Потребовалось девять мешков гипса и триста литров воды, но и этого не хватило, поэтому работу пришлось прервать. Мы надеялись, что часть воды испарится на солнце, и вес уменьшится.
Во второй половине дня, после того как машина Сайнбилига выехала из лагеря в Гурван-Тэс за гипсом, я пошел с Войтеком в ущелье, чтобы выполнить обещание, данное музею в Далан-Дзадгаде. Меня просили привести кость динозавра, не очень ценную с научном точки зрения, но достаточно эффектную в качестве экспоната. Мы шли между стенами скал, из которых кое-где торчали недоступные для выемки фрагменты скелетов; по щебневым осыпям взбирались на гряды, разделявшие ущелья, и снова съезжали в их глубину на ногах. Нам не удалось найти ничего стоящего.
Обратно шли в сумерках в полной тишине поодиночке по параллельным хребтам, разделенным сайром, останавливаясь время от времени, чтобы посмотреть на темнеющие горы и отодвинуть возвращение в лагерь Потом Войтек скрылся из виду. Я обходил небольшую скалу с разноцветными — оранжевыми, желтыми, белыми — гранями. Нашел немного яичных скорлупок, торчащих в стене. На дне каньона залегли синие тени. В неподвижном воздухе я слышал свое дыхание.
Недалеко от лагеря, там, где кончалась скальная гряда, я искал спуска на террасы, лежавшие на несколько десятков метров ниже, огибая выглаженный ветром выступ песчаника и двигаясь по его теневой, уже фиолетовой стороне. Шел медленно по висевшему над пропастью карнизу, на котором едва умещались ноги.
