Легче всего оказалось обнажить хвост. Тело первых позвонков, расположенных сразу позади таза, было огромным. Сплюснутые с боков позвонки достигали и высоту тридцати сантиметров. Из них почти перпендикулярно, с легким наклоном назад, торчали такого же размера отростки. Их неровные и утолщенные края когда-то прикреплялись к мышцам и сухожилиям. Назад отклонялись и горизонтальные отростки, помещавшиеся с обоих боков позвонка, словно крылья. В отличие от хвоста панцирного динозавра у этого хвоста мы не обнаружили укрепляющего аппарата. Позвонки обладали значительной подвижностью. Большое число мышц обеспечивало гибкость и способность к самостоятельным движениям. На конце хвост был очень тонкий, похожий на кнут. Самые маленькие позвонки имели диаметр карандаша.
Роль этого упругого, довольно тяжелого хвоста казалась очевидной. Животное было двуногим, бегало и ходило в полупрямом положении, следовательно, хвост, служил противовесом для передней части тела. Тарбозавр, лишенный по какой-то причине хвоста, не смог бы оторваться от земли. Огромную голову, толстую шею и вместительную грудную клетку, выступавшие далеко опору (ноги), было бы просто невозможно сдвинуть. Вероятно, тарбозавр мог быстро бегать, настигать свою травоядную жертву, а движения хвоста придавали ему маневренность, обеспечивая туловищу повороты в нужном направлении. Наконец, животное могло опереться и на хвост, перенеся на него часть тяжести с ног, когда оно присаживалось с выпрямленным туловищем и головой, поднятой высоко над зарослями, чтобы высмотреть добычу.
По дороге в лагерь мы увидели в одной из многочисленных впадин скелет верблюда. На нем еще сохранились остатки высохшей, как пергамент, кожи, а затвердевшие сухожилия не давали костям рассыпаться. Мы смотрели с высоты кузова на этот полумумифицированный труп, пораженные необыкновенным сходством его положения с положением останков тарбозавра. Оба животных покоились на правом боку. В смертельной судороге подняты к животу задние ноги, спина выгнута дугой, голова запрокинута назад, как бы отброшена на спину.
Это сравнение наталкивало на мысль, что тарбозавр, как и верблюд, окончил жизнь на сухом месте. Его также не тронули хищники: не тащили и не терзали его, что изменило бы положение скелета. Изогнутость спины могла сохраниться только благодаря иссушению сухожилий. Если бы они размягчились от воды, кости были бы расположены произвольно.
Однако самое сильное впечатление на меня произвело само сходство, которое как бы подтверждало, что тарбозавр и вправду был настоящим животным. Подобно верблюду, он был когда-то живым, а потом упал, издал свой последний вздох, скорчился в смертельной судороге, а прежде он существовал, ходил по Земле. Наверное, до этой минуты в моем подсознании таилось сомнение, является ли предмет наших исследований тем, за кого мы его принимаем? Что это были за создания, имеющие теперь форму скелетов, отлитые из камня неизвестно кем и когда? В конце концов у нас нет непосредственных доказательств того, что они когда-то были частью животного мира. Многочисленные свидетельства их существования все-таки говорят больше разуму, чем воображению.
На следующий день работы продвинулись мало. Ясное с утра небо вскоре затянулось тучами. Они поплыли странными валами, подобными морским волнам, и пролились дождем, который шел не утихая до самой темноты. Палатки промокли, обед запоздал, потому что сырые дрова не разгорались. Ночью сорвался ветер и разогнал тучи. В воскресенье солнце залило пустыню, большая часть группы провела этот день в горах. Я был дежурным по кухне и мог спокойно заняться приготовлением воскресного обеда. В половине восьмого вечера я Накрыл стол. Крепкий томатный суп с большим количеством сладкого и черного перца; остросладкая, тушенная с абрикосами и миндалем телятина, на гарнир рис. На третье голландский десерт: внизу сухое, пропитанное вином печенье, залитое заварным сливочным кремом, и гоголь-моголь с изюмом, наверху сладкая груша из компота. Затем кофе, чай и «коровки» — конфеты, приготовленные по рецепту русских: нераспечатанная банка сгущенного молока кипятится в воде шесть-семь часов. В ней образуется темно-коричневая, густая, сладкая масса.
В сумерки недалеко от лагеря, среди плоских, как столешницы, скал, я обнаружил чистую светлую лужу, У самой воды на камне сидел большой ворон. Он был один, хотя обычно эти птицы держатся парами. По вылинявшим растрепанным перьям, по облезшим ногам и белой, как иней, полоске вокруг клюва я понял, что ворон очень старый. В его поведении не чувствовалось страха, он только повернул голову в мою сторону. Я уселся рядом, и мы долго смотрели друг на друга. Похоже, он умирал, силы покинули его. Веки птицы тяжело поднимались и опадали. Этот мир уже не существовал для него. Он был на той стороне, куда никто не мог сопровождать его. Полное, совершенно непревзойденное одиночество.
