Когда они пришли домой дождь начал прекращаться. Крейтон тут же снова ушёл где-то бродить, заявив, что идёт на рекогносцировку, вернулся через полтора часа и усадил всех разбирать и прочищать оружие, хотя, по сути, всю работу выполнял он сам, доверяя Кистенёву с Семелесовым только роли помощников, по большей части наблюдавших со стороны.
День прошёл без чудес и только когда на улице начало темнеть Крейтон снова вышел во двор и стал что-то чертить на земле. В центр он положил маленький красный кристаллик, потом достал из внутреннего кармана, маленькую скляночку, на дне которой было немного красной жидкости. «Даже не думает сворачиваться, — проговорил он удовлетворённо смотря на жидкость, — сразу видно драконья кровь». После чего осторожно открыл крышку и капнул на кристалл, одновременно с этим читая что-то на мёртвом даже в его мире языке, по записям, сделанным его записной книжке, корявым подчерком. И когда он закончил то кристалл вдруг загорелся изнутри странным красным светом, заставив Крейтона улыбнуться и, положив его на ладонь, поднять над собой, посмотрев сначала на него, потом на ночное небо.
— Это действительно сработает? — спросил у мантийца Кистенёв, жавшийся от холода.
— Я давал вам поводы не доверять мне?
— Да нет…
— Ну, вот и славно.
Сказав это, Мессеир сжал в кулак ладонь, где лежал красный кристалл и просунул себе в карман, после чего быстрым шагом направился в дом. И оказавшись на крыльце, он остановился и пристально посмотрел на растущую луну, зловеще выглядевшую в окружении окаймлённых её светом облаков.
— Какого числа полнолуние, Алексей?
— Откуда мне знать, — угрюмо бросил Семелесов.
— Так ведь ты же у нас астроном.
И как только Крейтон зашёл в дом откуда-то издалека, со стороны тёмного горизонта раздался жуткий рёв, который не мог принадлежать ни одному из обычных животных. Но на тех, кто остался во дворе он не произвёл особого впечатления, Семелесов медленно поднял голову и посмотрел в ту сторону откуда доносился рёв, потом протяжно зевнул и, развернувшись тоже направился в сторон дома, а вместе с ним пошёл и Кистенёв.
В тот вечер Алексей ложился последним, он сидел на кухне, при слабом свете единственной лампочки висевшей под потолком, под простеньким абажуром. На столе перед ним лежал его пистолет, один из тех, что Крейтон притащил из своего мира. Он был направлен под углом в сторону от Семелесова, задержав на себе угрюмый, пристальный взгляд юноши.
Семелесов сидел, немного сгорбившись, положив руки под стол, и сцепив их на коленях, только иногда доставая наверх и притрагиваясь к пистолету, словно проверяя реален ли он. Ещё никогда ему не было так паршиво. Даже в те моменты его жизни до встречи с Крейтоном, когда он вёл себя как идиот с друзьями при этом каждый раз приходя домой и, оставаясь наедине с самим собой, строил планы по переустройству мира, мнил себя, то злобным гением, то романтическим героем. И всё только для того чтобы снова и снова вновь превращаться в паяца и вести себя как полный кретин, при этом всё осознавая и не имея возможности ничего с собой поделать.
Он не знал, что было всему виной, не знал, боялся ли он одиночества и действительно ли так сильно зависел от чужого мнения, но при этом почему-то чувствовал, что не вставить какую-нибудь дурацкую шутку или не покривляться, когда они что-то обсуждали в своём особом манерно-ироничном ключе, было смерти подобно. И все его попытки что-то изменить были сродни попыткам вытащить самого себя за волосы из болота и приводили лишь к тому, что он выглядел ещё более глупо.
Но теперь многое изменилось, многое, но не всё. Ощущение собственной ничтожности, терзавшее Семелесова, временно отступило, но теперь вернулось снова, в какой-то извращённой форме. Ему казалось, что он был здесь лишним, что этот странный человек, которого он так неожиданно встретил в своей жизни, таскает его за собой только из жалости, непонятно для чего придумывая отговорки, о том, что он, Семелесов ему «когда-нибудь пригодится».
Мерно тикали настенные часы, в соседней комнате, висевшие как раз в полосе того света что проходил сквозь открытую дверь, постепенно расширяясь, и образуя некое подобие трапеции на полу и стенах. Семелесов взглянул на секретер, подумал вытащить одну из стоявших там бутылок и плеснуть в стакан, но понимал, что от выпивки станет только хуже. Он опять вспомнил о тех временах, когда строил безумные планы, подобные тем, что были у Крейтона, только тогда, в дни, когда они бы точно не продвинулись в реализации дальше грёз, они не напоминали Алексею о том, сколь он ничтожен, чтобы попытаться их осуществить. Зато теперь он мог рассчитывать при их осуществлении, на роль не то подмастерья, не то чернорабочего, и то непонятно как им полученную. И эта обречённость, страх, что на самом деле Лёшка Семелесов рождён для жизни по ту сторону тропика Козерога, пугало куда сильнее, чем перспектива встретиться лицом к лицу со стаей жутких чудовищ, неожиданно появившихся в его мире вместе с Крейтоном.
