Что представляли собой «Живые альманахи», я скажу ниже. В своих воспоминаниях, увидевших свет в 1930-31 гг., Андрей Белый показывает нам какого — то избалованного бэби вместо Ауслендера[199], нисколько не похожего на того Ауслендера, которого встретил я сначала в 1915, 1918, а потом после перерыва — в 1922 или 1923 г. в Москве во Всероссийском] Союзе Писателей[200]. С того времени С. А., как говорилось тогда, «переключился» на писание рассказов для детей и очень преуспевал в этом писании. Повести его издавались Госиздатом, пьесы шли в детском театре. Из юноши времен «Ночных принцев» он превратился внешне в какого — то ученого монаха францисканца — задумчиво — строгий, скромный. Мы были большими друзьями, хотя и в те годы 1924-27 г. г. [sic!] подолгу спорили о рассказах (детских), которые писал он и другие детские писатели. Я находил (тогда) скучными и надуманными эти рассказы и противопоставлял им «Детство» Л. Н. Толстого, «Детство Никиты» А. Н. Толстого, Тома Сойера, Гэка Финна и даже… «Алису в стране чудес» и «Маленький лорд Фаунтлерой».
С. А. мягко и грустно возражал мне. Вероятно, оба были неправы. С 30‑х годов я потерял С. А. из виду[201].
Он был романтик. Любил Россию, Петербург (Питер), Пушкина и. свои рассказы и пьесы для детей.
К сожалению, его имя и творчество смыты волнами забвения.
В 1909 или 1908 г. мы прочли в журнале «Русская мысль» рассказ Юрия Слезкина «Когда лекарства не помогают»[202]. Незадолго до войны 1914 г. прочли прошумевшую среди студенческой молодежи повесть Ю. С. — трагическую «Ольгу Орг»[203].
Спорили. Одни не нашли в творчестве Ю. Слезкина ничего примечательного: — «молодой Потапенко, не больше». Другие, в том числе и я, приметили в нем самобытно талантливого правдивого писателя, интересного и по языку и по сюжетам и, как было принято, определили ему «место», место повыше Арцыбашева, Винниченко, и не ниже Андреева и Куприна.
В 1915 году я познакомился со Слезкиным в Петрограде в литературном обществе «Медный всадник». Внешне был он то, что называется «писаный красавец», стройный брюнет, одетый по — уайльдовски нарядно. Был он весел, остроумен, приветлив, держался, правда, под «признанного писателя», но доброжелателен к «молодым» Я был в Петрограде проездом на несколько дней, но он — по своей инициативе — «водил» меня во всякие литературные места, устроил у себя дома «мой» вечер, т. е. чтение моего рассказа. На вечере были писатели — Кузмин М. А., Рославлев А. и еще какие — то молодые писатели, очарованные Слезки- ным, как «мэтром».
Вновь встретился я со Слезкиным, уже в 1923 г. в Москве, и «от нечего делать» или по иной причине мы подружились, часто встречались, то в Союзе писателей, то в литературном сообществе «Зеленая лампа», где он не раз читал свои рассказы — «Столовая гора», «Шахматный ход», «О голом человеке»[204]. Был он писателем деятельным, энергичным, с хорошей писательской «хваткой», хорошо разбирался в тогдашних, преимущественно «частных» издателях (нередко «пиратских»), и произведения его в 1923-26 г. г. в ящиках писателя не залеживались. И (я думаю, простит мне покойный Юрий Львович эту часть воспоминаний о нем) он порою ухитрялся один и тот же рассказ сунуть двум издателям — дель- цам под разными названиями. Но он из этого не делал никакой тайны, а, наоборот, в забавной форме рассказывал своим друзьям — поэтессе Екатерине Галати, профессору Косвен, писателю Д. Стонову[205], мне, другим о своих «проделках».
И тогда, в те годы Ю. Л. нравилось прослыть «мэтром», он «выводил в люди» молодых писателей, способствовал (бескорыстнейше!) изданию их произведений. Он был исключительно доброжелателен к ним, и некоторые поныне здравствующие писатели, вероятно, благодарны Ю. Л. за дружескую помощь в те не очень легкие для утверждения писателя годы. Много в этом смысле сделал он и для М. А. Булгакова, но тот довольно скоро стал летать на своих собственных крыльях.
В начале 1918 года какие — то ловкие предприниматели открыли в помещении не то гаража, не то сарая в Настасьинском переулке «Кафе поэ- тов»[206]. То были суровые дни разрухи, отсутствия продовольствия, эпоха мешочников, мелких спекулянтов. Зачиналась жестокая гражданская война на Дону, на Украине. Хлеб в Москве получали мы (служащие) 1/4 и 1/8 фунта, мерзлую картошку покупали у мешочников. На М. Дмитровке в здании б[ывшего] Коммерческого клуба безобразничали вооруженные молодцы, именовавшие себя анархистами, и артист Мамонт Дальский там верховодил (ранней весной два — три артиллерийских снаряда выкурили этих молодцов из их «замка»)[207].
Кайзеровская армия угрожала вторжением в Смоленск, Ленинград (Петроград). А иные московские обыватели, недовольные властью «большевиков», шушукали о приближении немецких касок к… Москве!
