В салоне Е. И. Л. Миллиоти предложил собравшимся обменяться мнениями о путях искусства, о футуризме, его сущности. Но разглаголы не клеились. Вячеслав Иванов (в черном сюртуке напоминал профессора словесности) начал было что — то давно знакомое о «Дионисе» в искусстве. Его, однако, не слушали. Он обиделся и замолчал. Начал объяснять собравшимся Ларионов, что такое «лучизм» в живописи (это направление, насколько помню, сам Ларионов и придумал). Звучали слова «пуантилизм», «кубизм». Но говорили неохотно, вяло.
«Лучизм» Ларионова мне посчастливилось видеть в натуре. Как — то в 1913 году он завел А. М. Кожебаткина и меня в свою студию (где — то в районе Козихинских переулков) и, показав на полотне несколько пятен и линий, сделанных масляной краской, сказал А. М. К. — ну: «Автопортрет. Похож?» Я молчал. А А. М. К-н ответил протяжным: «Да — а–а-а»[172]. Впрочем, на вершинах лучизма Ларионов пробыл недолго.
Возвращаюсь к литературному вечеру. Беседа не удалась. Вернее, все заговорили, кто во что горазд — о новых книгах, о «Современном» театре, занимавшем тогда Московского зрителя, зрителя восхищенного или удивленного режиссерскими неожиданностями смелого талантливого режиссера этого театра Марджанова (Марджанишвили)[173]. Звенел обольщающим металлом голос юного Вадима Шершеневича, — цитировавшего французского поэта Жюля Лафорга (он переводил стихи этого поэта, изданные «Альционой» в 1914 г.[174]).
А потом все облегченно громко, иные тихонько, вздохнули, когда позвали к ужину, за которым немало ели, и немало же и пили.
Часа в 2–3 ночи разошлись, и вот настоящие — то горячие, хоть и не совсем связные, дебаты о футуризме начались на улице у «парадного подъезда».
Ларионов обругал презрительно Феофилактова: «график». Тот ответил ему не менее презрительно — «футурист»! Кто — то грозил кому — то дракой и лез в эту драку.
Но благоразумные гости пристыдили спорщиков, затеявших шум в 2‑х шагах от гостеприимного особняка. Драка рассосалась. Но «вечер» не удался, что такое «футуризм», так и не выяснили.
В начале 1916 г. я несколько дней отпуска (приехал из действующей армии, прямо из окопов) провел в Петрограде. Кто — то из знакомых мне писателей, то ли Борис Садовской, то ли Юрий Слезкин, ввел меня на вечера литературного Общества «Медный всадник», возникшего в 1915 году[175].
Литературно — музыкальные вечера Общества, на которых мне удалось побывать, происходили в те военные годы на «частных» квартирах, у профессоров Святловского, Степанова[176] и др.
