— Ясно, ведь это же работа... Приказано выехать, как только будет место на самолете...
Работа, работа, работа... Вечно эта работа становится ей поперек дороги. Работа дает возможность существовать им обоим, и она же приносит несчастье. Пища не шла Иоко в горло. Чем больше она размышляла, тем больше негодовала в душе. Она сама толком не понимала, на кого она сердится. Но мысль, что ей придется остаться на два месяца совсем одной, покинутой, была нестерпима. Когда-то давно Иоко побежала к генералу Хориути протестовать против призывной повестки, которую получил Тайскэ. Сейчас ее охватило почти такое же исступление. Конечно, за эти годы она хорошо узнала всю беспощадность законов, управляющих жизнью, и не собиралась бежать теперь к заведующему редакцией, чтобы излить перед ним свое возмущение. Но гнев и досада душили ее, и она не могла удержаться от резких слов.
— Я не желаю оставаться одна. Слышишь, не желаю! — сказала она, швырнув палочки для еды на стол.
Уруки удивленно посмотрел на нее.
— Вот потому я и говорю, что тебе лучше переселиться на это время к Кодама. И Юми-тян обрадуется.
Мужская непонятливость еще больше раздосадовала Иоко. Что ей Юмико, что ей отец и мать? Разве он не понимает, что без него она и в родном доме все равно будет чувствовать себя одинокой?
— Я не об этом... Ведь Маньчжурия — это же за границей! Собираешься на два месяца за границу и решаешь такой вопрос один, не посоветовавшись со мной... Это просто ужасно с твоей стороны!
— Допустим, но что же делать? Ведь я на службе!
— А разве нельзя было отказаться?
— Может быть, и можно было. Если уж очень протестовать...
— Значит, ты сам хотел ехать?
— Что ж, съездить было бы любопытно.
— Ах так... Ну что ж, тогда не о чем говорить. Мне остается только смириться.
— Пойми, речь идет всего об одном, самое большее—о двух месяцах. Это же пустяки!
— Конечно, для тебя пустяки. Ты всегда думаешь только о себе!
Так вот, значит, что такое — жена! Уруки почти с удивлением подумал о том, как неузнаваемо меняется женщина после брака.
— В Маньчжурии, наверное, опасно?
— Да нет, не особенно. Воздушные налеты, кажется, иногда бывают, но гораздо реже, чем в Токио.
— Да ведь самолетом лететь опасно.
— Ну что ты! Пароходом гораздо опаснее. Пароходного сообщения по Восточно-Китайскому морю, очевидно, фактически уже больше не существует.
Иоко вздохнула. Все ее слова напрасны. Не оставалось ничего другого, как покориться судьбе. Ужас войны, от которого ограждал ее муж, опять придвинулся к ней вплотную. Надежные стены рухнули, и она снова должна очутиться во власти жестокой бури, сотрясающей мир.
В эту ночь она не сомкнула глаз почти до рассвета. Вот опять ей приходится убедиться в том, как трудно полагаться на мужа. Иоко тихонько плакала, уткнувшись в подушку. Со времени замужества она стала удивительно слаба душой. Ей следовало бы быть более твердой, более мужественной, а у нее, напротив, нервы, кажется, совсем развинтились...
На шестое утро после этого разговора Уруки уехал. Сборы были недолгие — он отправился налегке, взяв с собой только рюкзак со сменой белья, словно собирался на экскурсию в горы.
— Если будет налет, бросай все, ничего не старайся вынести. Главное — была бы ты сама в целости, а остальное не важно. Поняла? Если соскучишься — поезжай к Кодама. А обо мне не тревожься...—сказал он, обняв ее перед уходом из дома. Иоко слушала эти ласковые слова, понимала, что он полон любви к ней, вместе с тем не могла подавить огорчения и досады по поводу его отъезда. Она не в состоянии была проводить его нежной улыбкой. Гнев, обида, тревога за него перехватывали ей дыхание.
Однако около полудня Уруки вернулся.
— Денек выгадал! С мотором что-то не ладится, и полет отменили,— улыбаясь, сказал он.
Это неожиданное возвращение принесло Иоко не столько радость, сколько новую муку. Сегодня она счастлива, а завтра нужно опять так мучительно расставаться. Каждый короткий миг, отделявший ее от новой разлуки, сделался вдруг драгоценным, сердце до боли переполнялось любовью. Уруки казался ей по-новому привлекательным и желанным. В состоянии, близком к безумию, провели они эту короткую весеннюю ночь.
На следующее утро прощание было еще тяжелее, чем накануне.
Проводив Уруки, Иоко словно оцепенела, не хотелось приниматься ни за какую работу — все валилось из рук. Вишневый цвет за окном облетел, распускались красноватые лепестки. Иоко присела за стол Уруки. Его перо, нож для разрезания бумаги, книжные полки — все пробуждало дорогие воспоминания, а сердце в груди, казалось, совсем перестало биться. Даже подушка для сиденья как будто еще хранила тепло его тела. Однако после полудня в коридоре раздались шаги, и кто-то постучал в дверь. Уруки опять вернулся.
— Прямо как будто нарочно издеваются, честное слово! Какой-то тип, подполковник, что ли, должен срочно выехать в Маньчжурию, и мое место забрали. Теперь говорят — завтра!
