У окраины городка Окабэ — двадцатиминутный привал; затем сразу же двинулись обратно, назад по той же дороге. Тайскэ Асидзава не смотрел по сторонам, ни о чем не думал — он только считал на бегу шаги. Раз-два, три-четыре, пять-шесть, семь-восемь... Думать нельзя. Думать — это смерть. Солдат не должен думать. Солдат— всего лишь автомат для войны. Любой приказ, самый жестокий, самый бессмысленный,— это приказ императора. Так сказал командир роты. Осуждать приказ, критиковать его, значит заранее обречь себя на верную гибель. Раз-два, три-четыре, пять-шесть... Перестань думать, мозг, стань бесчувственным,-тело! Забудь желания, откажись от стремлений... Вот виднеется море. Нельзя думать о море. Цветут цветы. Нельзя думать о цветах. Надо стать вьючным ослом, превратиться в скотину... Раз-два, три-четыре, пять-шесть... Когда Тайскэ показалось, что удалось наконец полностью выключить сознание, неожиданно всплыл в памяти образ жены. Иоко! Как она любила его! Чистая, прямая, порывистая до того, что подчас голова кружилась. Ему вспомнилось, как в день его вступления в полк, когда они распрощались у ворот казармы, она убежала. Убежала не оглядываясь, боялась оглянуться. Наверное, едва удерживалась от слез! Иоко будет ждать его, ждать долго, много лет, в. этом он может не сомневаться... «Вот сейчас я бегу — это я делаю для тебя,— думал Тайскэ.— Я терпеливо перенесу все трудности,— это я сделаю тоже для тебя. Я хочу выжить, чтобы вернуться к тебе,— ради этого я все вытерплю. Я на фронт пойду. И воевать буду. С думой о тебе я способен перенести любые страдания. Любовь к тебе, наша любовь — вот единственное, что поддерживает меня. Для того чтобы все это вытерпеть, мне довольно твоей любви. С верой в твою любовь я готов даже па смерть. Не надо ни о чем думать, только о тебе, о тебе одной. Раз-два, три-четыре, пять-шесть...»
Когда рота снова проходила перевал, солнце уже закатилось, а когда подошли к мосту через реку Абэгава, совсем стемнело. В оба конца солдаты прошли около тридцати километров. В городе зажглись огни, в глубине лавок, мимо которых они проходили, в жилых комнатах вокруг столов сидели за ужином семьи; солдаты видели безмятежные, спокойные лица. Далекий, запретный мир..,
В казарму вернулись измученные страшной усталостью. После чистки оружия и обуви солдаты торопливо покончили с запоздалым ужином и в полном изнеможении разбрелись по койкам. Неожиданно в помещение вошел вестовой ротного командира.
— Кто здесь солдат второго разряда Асидзава? Ты? Тебя вызывает командир роты. Ступай немедленно.
Тайскэ снова оделся, одернул китель и, волоча усталые ноги, вышел в коридор. За окнами виднелся темный, безмолвный плац. Непонятно, почему командир роты вызывает именно его, его одного? Непонятно, и поэтому тревожно.
Перед комнатой командира роты он еще раз одернул китель и постучал в дощатую дверь.
— Войдите!
Толкнув дверь, Тайскэ сделал шаг вперед и вытянулся по стойке «смирно».
— Солдат второго разряда Асидзава по вашему приказанию явился!
— Хорошо, поди сюда.
Поручик Ивамото сидел за рабочим столом и курил. В большой неуютной комнате с дощатым полом тускло горела лампочка, в углах сгустились мрачные тени.
— Садись здесь! — дружелюбно сказал командир роты.— Ну как, устал, наверно, после сегодняшнего марша?
— Так точно, устал.
— Я хочу потолковать с тобой кое о чем. Садись!
— Слушаюсь.
— Ведь ты, кажется, в бытность студентом принимал участие в левом движении, да?
— Движение — это сказано слишком сильно. Ходили иногда вместе на экскурсии в горы, купались в море — вот и все.
Поручик Ивамото медленно отхлебнул чай из чашки. Это был худой человек лет около сорока, по-видимому из резервистов. За выпуклыми стеклами очков в черной оправе. глаза его казались неестественно большими. Похоже было, что до призыва в армию он служил чиновником какого-нибудь казенного ведомства.
— Таким людям, как ты, которые добрались до университета, получили высшее образование, жизнь в казарме кажется, наверно, довольно бессмысленной?
Неприятный вопрос, Попробуй только ответить утвердительно— сразу запишут в крамольники. Но ведь, по совести говоря, Тайскэ и в самом деле находил армейскую жизнь нелепой...
— Стараюсь служить усердно,— уклончиво ответил он.
— Гм... Учение тебе дается легко, соображаешь хорошо, значит ты должен быть образцовым солдатом, верно я говорю?
— Так точно,
— Ты ведь только начал служить... Скажи-ка, что, по-твоему, самое тяжелое в военной службе? Вот для тебя, например?
И этот вопрос показался Тайскэ таким же коварным. . Отвечать откровенно, безусловно, ни в коем случае нельзя.
— Я еще не успел осмотреться толком. Все время так занят, что голова кругом идет.
