Тайскэ встал, отдал честь и тихонько вышел из комнаты. Настроение у него было скверное. Ротный командир приказывал ему говорить откровенно, но Тайскэ понимал, что делать этого ни в коем случае нельзя. В казарме уже повсюду погасили огни, только в длинном коридоре горело несколько тусклых лампочек. Прошел дежурный унтер-офицер с полосатой повязкой на рукаве. Наблюдение за солдатами ведется даже во время сна... Командир роты сказал, что журнал отца — либеральный. Подумать только, эти военные понятия не имеют, что, собственно, означает это слово, а говорят об отце, словно о самом настоящем предателе родины. Уже одна эта мысль показалась Тайскэ чудовищной. Подойдя в темноте к своей койке, он разделся и тихонько скользнул под одеяло. Его охватило предчувствие, что в будущем его ждет нелегкая жизнь в казарме. Несмотря на сильную усталость, смутная тревога мешала уснуть.
Вскоре после того как Тайскэ вышел из комнаты ротного командира, к поручику Ивамото был вызван унтер-офицер Хиросэ. Ивамото вытащил из-под стола бутылку виски, которым снабжалась армия, а унтер Хиросэ занялся поджариванием на электрической плитке сушеной каракатицы.
— Знаешь, этот Асидзава, по всей видимости, действительно социалист! — сказал поручик Ивамото.
— Да ну? Вот так штука!—унтер стиснул зубы.— Ну и тип! Он болтал что-нибудь в этом роде?
Унтер был упитанный, красивый мужчина, великолепного сложения, с белым лицом, на котором синеватой тенью выделялись гладковыбритые щеки и подбородок. Брови у него были густые, глаза живые, быстрые,— казалось, он готов был' сначала совершить поступок, а потом уже подумать над ним. Белыми, полными, как у женщины, пальцами он разрывал сушеную каракатицу, отправлял куски в рот и запивал виски.
— Ни на один мой вопрос так и не ответил чистосердечно. Видно, продувная бестия! — сказал поручик Ивамото, разворачивая документы, присланные из жандармского управления.
— Ясное дело. Социалисты — они все такие. Да вы не беспокойтесь, господин командир роты, все будет в порядке. Я уж возьму это на себя, вправлю ему мозги.
— Смотри, если перестараешься — испортишь все дело.
— Не беспокойтесь! — унтер-офицер улыбнулся. Когда он улыбался, лицо его приобретало ласковое, мягкое выражение, полное непоколебимой уверенности в себе и в своих силах.
Утро в казарме начинается по сигналу подъема разноголосым шумом и суматохой. Двадцать мужчин, спящих в одной комнате, вскакивают со своих коек, разом складывают одеяла, натягивают кители и торопливо бегут умываться. Возвращаются в казарму, на ходу утирая полотенцами лица, и сразу выскакивают во двор. Начинается утренняя поверка, после которой все хором читают наизусть «Императорский рескрипт армии и флоту». Тяжелая физическая нагрузка, повторявшаяся изо дня в день, давала себя знать — по утрам у Тайскэ с непривычки ломило поясницу, болели ноги. Поверка велась по отделениям, и в воздухе над полковым плацем наперебой раздавались разноголосые выкрики команды.
После поверки сразу шли на завтрак. Когда Тайскэ вместе с другими солдатами направился в столовую, его неожиданно окликнул командир отделения:
— Асидзава!
— Слушаюсь!
— Сейчас я проверю твои личные вещи. Все вещи выложить на кровать!
Унтер-офицер Хиросэ, засунув руки в карманы брюк, вразвалку вошел в казарму. Тайскэ бегом бросился к своей койке и достал свои вещи, разложенные на полке.
Писчая бумага и конверты, перо и чернила, мыло и зубная щетка, носки и перчатки, два. письма от Иоко, полевая книжка и билет резервиста, сберегательная книжка и личная печатка, две смены белья...
— Книги есть?
— Никак нет.
— Ври больше! Есть, не иначе!
— Никак нет, книг не имею.
Командир отделения Хиросэ с улыбкой на полном лице развернул письмо Иоко.
— Эта женщина тебе кто?
— Жена.
Хиросэ начал неторопливо читать исписанные мелким почерком листы. В- помещении в этот момент не было ни души. Все ушли в столовую, и на короткое время воцарилась непривычная тишина. Стоя навытяжку, Тайскэ ждал, пока унтер-офицер закончит чтение писем сто жены.
Он испытывал нестерпимую нравственную муку. Ему казалось, что все сложные, топкие отношения между ним и Иоко, вся их любовь предстала обнаженной перед чужим, посторонним человеком. У Тайскэ было такое чувство, словно его голого выставили на всеобщее обозрение. Даже такие интимные личные тайны, оказывается, запрещено иметь солдату...
— Кто такой генерал Хориути?
— Осмелюсь доложить, я с ним незнаком.
В письме Иоко в нескольких словах сообщала, что ходила к генералу Хориути, но ничего не добилась. Зачем она к нему ходила — этого унтер-офицер, к счастью, не понял.
— Это еще что такое! — внезапно произнес он.— «Ты сказал, что не умрешь, что обязательно вернешься ко мне живой. Эти твои слова — единственное утешение в печальной жизни, которую я сейчас веду». Ты что же, говорил, что обязательно вернешься живой?!
Тайскэ не сразу нашелся с ответом.
— Говорил?! — наступал унтер.
— Жене я не мог сказать иначе.
