Профессор Кодама скончался пятнадцатого августа, как раз в годовщину окончания войны. Прошел ровно год с того дня, как был провозглашен мир, такой непривычный и даже неожиданный в первое время. Но вот он миновал, этот год, а настоящего мира не было нигде и ни в чем. Напротив, множество признаков указывало на приближение новой опасности.
Пятнадцатого августа (по американскому времени — четырнадцатого) Трумэн произнес по радио речь по случаю годовщины со дня победы над Японией; в Японии премьер-министр Иосида заявил, что «желанный день уже недалек, пусть же пятнадцатое августа станет днем, когда будет сделан первый шаг на пути к возрождению новой Японии». Но путь, по которому предстояло идти этой новой Японии, не сулил радужных перспектив. В Китае война между народно-освободительной армией и войсками Чан Кай-ши зашла так далеко, что никакое примирение стало уже невозможно. Тринадцатого августа профсоюз японских моряков, прервав переговоры, потребовал восстановления на работе всех уволенных и увеличения зарплаты; конфликт стал постепенно принимать угрожающий характер. На следующий день, четырнадцатого августа, представители профсоюза железнодорожников потребовали отмены готовившегося плана увольнений и встретились-с министром путей сообщения Хирацука, но переговоры окончились безрезультатно, и профсоюзное руководство приняло решение начать с пятнадцатого августа всеобщую забастовку железнодорожников. Это была своего рода рекогносцировка перед генеральным сражением — грандиозной всеобщей забастовкой рабочего класса Японии, которую намечено было объявить с первого февраля будущего, 1947 года. Начинался долгий, сложный период революционной борьбы.
Шестнадцатого августа бывший император Маньч-жоу-Го—Пу И выступил свидетелем на «токийском процессе». Отголоски войны все еще не отзвучали. Метеостанции предсказывали, что с юга на Японию надвигается сильный тайфун. Буря еще не утихла. Трагедия Японии еще не закончилась.
В последнее утро жизни профессора Кодама стояла жаркая, сухая погода. Профессор, казалось, плохо сознавал окружающее, иногда он на мгновенье приоткрывал глаза и тотчас же снова впадал в забытье. Около десяти часов утра пришел врач. Он взял больного за руку, чтобы послушать пульс, и вдруг профессор открыл глаза и отсутствующим взглядом посмотрел на врача. Трудно сказать, какая мысль внезапно пришла в голову умирающего, но губы его искривила ироническая усмешка, и он неожиданно отчетливо и ясно проговорил: «Так, значит, мир?..» Через двадцать минут профессор перестал дышать.
В актовых залах университетов, в клубах, в помещениях газетных издательств проходили митинги, посвященные вопросам защиты мира. Борьба за мир развернулась по всей стране.
Проводились собрания видных деятелей культуры, читались публичные лекции на тему о воссоздании Японии как страны, раз и навсегда покончившей с войной и вооружением, решительно и до конца нейтральной, последовательно и полностью мирной. Весь народ, населяющий Японию, связывал свои упования с этими новыми веяниями. Никогда больше не посылать на фронт мужей, сыновей и братьев, никогда больше не гореть в огне пожаров и атомной бомбы, стать самой мирной, самой культурной страной на свете... Весь японский народ жаждал этого всем сердцем.
В последние минуты, когда угасало сознание, какие призраки пронеслись в мозгу умирающего? Никто не мог бы ответить на этот вопрос. «Так, значит, мир?..» — прошептал профессор Кодама и иронически усмехнулся. И с этими словами, похожими на печальное предсказание, истерзанный войной побег тростника беззвучно и незаметно увял навеки.
Иосидзо Кусуми привел гостя, и Хиросэ до поздней, ночи просидел с ним, неторопливо потягивая сакэ. Осенняя луна сияла уже высоко в небе, освещая веранду, вокруг лампы кружили мотыльки. Дело, по которому явился гость, заключалось в предложении открыть на паях кабаре на пожарище в районе Сиба. Из разговора выяснилось, что посетитель, в прошлом капитан второго ранга, всю войну прослужил на флоте и плавал на флагмане «Касима вместе с адмиралом Одзава в качестве офицера штаба Первой южной эскадры.
