На столе лежало несколько писем. Пока заждавшиеся пациенты готовились войти в кабинет, профессор успел пробежать глазами адреса отправителей. Он надеялся найти письма от сыновей, служивших в армии, но от них писем не было. Зато ему бросилась в глаза размашистая, угловатая подпись Кунио Асидзава..
В кабинет вошла вдова, лет сорока, с увядшим лицом, -страдавшая застарелым катаром бронхов. Вытирая руки дезинфицирующим раствором, профессор думал про себя: «Что это вдруг понадобилось Кунио-куну?» Сестра надломила ампулу и готовила больную к уколу. Во втором этаже, где помещались стационарные больные, царила тишина. Пациенты входили один за другим: старушка, больная плевритом, молодая женщина, страдавшая воспалением почек, подросток, больной острым катаром кишечника, шофер, пытавшийся покончить жизнь самоубийством с помощью люминала... У каждого был свой особый характер, своя, непохожая на другие, болезнь. У профессора для каждого больного находилась приветливая улыбка. Все они стремились избавиться от своего недуга, все искали спасения у сэнсэя. И сэнсей тщательно, неторопливо обследовал пациентов, и это успокаивало их возбужденные нервы; когда человек заболевает, всякий, даже взрослый, становится капризным и неразумным, словно дитя... Профессор Кодама любил своих пациентов. У каждого из них имелось уязвимое место, свой особый недуг, с которым они были бессильны справиться сами. Отбросив стыд, не заботясь, что о них подумают, все они спешили за помощью к сэнсэю. И профессор относился к ним, как отец, великодушный и терпеливый.
В кабинете царил полумрак; усевшись на предложенный стул, больной успокаивался — тишина действовала благотворно. Вслед за женщиной, больной катаром легких, вошел старик. Подозрение на рак желудка... Старику около семидесяти, операция невозможна. Вряд ли он протянет еще полгода... Следующий больной — мальчик. По-видимому, у него глисты. С мальчиком — нарядная молодая мать. Профессор направляет их на анализ, и они уходят. Затем студентка — инфильтрат в легких. Профессор посылает ее в соседнее помещение на рентген. Наконец наступает перерыв. Уже полдень, пора обедать.
Пока собирали обед, профессор вышел в маленький садик, разбитый на небольшом пространстве между домом и зданием больницы, уселся в плетеное кресло подле горшочков с ярко-красной геранью и, закурив сигарету, распечатал письмо Кунио Асидзава.
С точки зрения профессора, Кунио тоже, несомненно, следовало отнести к числу заболевших. Принося извинения за неожиданное послание, он просил разрешения обручиться с Юмико. «Я принял решение в самом начале будущего года вступить в части военно-морского воздушного флота и, следовательно, готов отдать жизнь за империю»,— писал Кунио... Далее в письме говорилось, что перед вступлением в армию он тем не менее обязательно хотел бы обручиться с Юмико, «хотя бы ради того, чтобы унести с собой воспоминания о прежней жизни».
Пустые, эгоистичные доводы! Сыплет громкими, высокопарными фразами, а по существу — малодушный мальчишка. За рулем самолета, высоко в небе, он выглядит мужественным молодым воином, он сам, добровольно, идет служить в авиацию, торжественно провозглашая при этом, что готов отдать жизнь за империю... А на самом деле Кунио просто-напросто избалованный, своевольный мальчишка, сам не понимающий, как он еще слаб духом... Все так же улыбаясь своей неизменной улыбкой, профессор вложил письмо обратно в конверт. Об этом пациенте надо было посоветоваться с женой.
Не снимая халата, профессор прошел по застекленной галерее в просторную столовую, смежную с кухней, и уселся за стол. Легкий полдник состоял из ветчины с хлебом. Госпожа Кодама, наливая чай, бегло взглянула на письмо, которое муж, развернув, бросил на стол.
— Что это, он пишет о Юмико?!
— Да. Прочти.
Лицо госпожи Кодама омрачилось, словно она почувствовала что-то неладное. Это была худощавая женщина, аккуратно одетая в скромное, темных тонов кимоно, несмотря на преклонные годы сохранившая удивительно светлый оттенок кожи, хотя время, когда она употребляла белила, разумеется, уже давно миновало. Натура у нее была нервная, порывистая. Иоко целиком унаследовала бурный темперамент матери. Юмико, тихая, ласковая, пошла в отца.
Отодвинув тарелку, госпожа Кодама развернула письмо. Нахмурив брови, она старалась прочесть между строк то, о чем в письме прямо не говорилось ни слова — о том, что на сердце у ее дочери. С тех пор как оба ее сына были взяты в армию, любовь госпожи Кодама к Юмико стала еще ревнивее. Она тосковала по сыновьям; впрочем, тоска эта внешне проявлялась лишь в том, что госпожа Кодама еще более неутомимо и энергично руководила сложным хозяйством больницы, командуя медицинскими сестрами и распоряжаясь всей жизнью в доме.
Прочитав письмо, она вложила его обратно в конверт и молча принялась есть, запивая хлеб чаем. Профессор Кодама невозмутимо резал ветчину.
— Я уверена, что Асидзава-сан ни о чем не подозревает. Кунио написал это письмо, нс посоветовавшись с отцом.
— Возможно, возможно.
— Интересно, Иоко известно об этом?
— Очень может быть.
