В том же направлении, в полукилометре от нас, занимая огромную площадь, спешенная, стояла наша старая, 1-я Запорожская червонно-казачья дивизия. Ее полки, сдав экзамен командующему войсками Украины и Крыма, отдыхали. Только что закончилось двухчасовое конное учение. Пришел наш черед.
Командир корпуса Примаков еще раньше, когда планировалась программа смотра, говорил: «Пусть наши старики увидят и оценят новых боевых друзей». И получилось, что нам, то есть 2-й дивизии, предстояло отчитываться не только перед командующим, но и перед ветеранами червонного казачества.
Фронт нашей части как раз приходился против спешенной линии 6-го полка. Узнавая издали соратников, думал: вот-вот увижу чубатую голову Очерета. Но после узнал, что Семен, заслужив отпуск, уехал в Бретаны.
Осматривая полки 2-й дивизии, прославленный большевик-полководец проехал вдоль их развернутого фронта на прекрасном арабском скакуне. Небольшая темная бородка Михаила Васильевича Фрунзе, его крепкая посадка в седле, яркие нашивки — «разговоры» — на гимнастерке придавали ему богатырский вид.
Меня все время угнетала мысль: что же мы, командование полка, скажем ему в ответ на жалобу трубачей. Но... за все время существования нашей «золотой орды» трубачи ни разу еще не играли с таким рвением, как сегодня. И ни один из корнетов всех шести полковых оркестров нашей дивизии не звучал так мелодично и трогательно, как корнет Афинуса Скавриди.
Начался смотр. В течение двух часов, вздымая густые тучи пыли, носились наши полки по широкому полю, совершая по сигналам начдива наисложнейшие перестроения.
Затем показывали командующему действия казачьей лавы, которые сверх учебной программы были отработаны только нашим 7-м червонно-казачьим полком. По знаку обнаженного клинка, то есть по немой команде, сабельные сотни на разгоряченных после бешеной скачки конях разлетелись во все концы необозримого поля. Взмах клинка — и подразделения рассыпались в редкую лаву, оцепив огромную территорию зыбким подвижным ожерельем. Еще команда, поданная клинком, — и кони, послушные поводу и шенкелям, сгибая колени, плавно падают на бок. Казаки, растянувшись на колючей стерне, из-за живых укрытий «открыли огонь».
И снова по взмаху клинка поднялся строй лавы, редкое ожерелье сгустилось в плотные линии, затем перестроилось в развернутый фронт и понеслось в сокрушительную атаку на условного противника, оглушая все живое могучим казачьим «ура».
После атаки мы вновь заняли свое место на правом фланге дивизии.
— Спасибо, товарищи, спасибо, друзья! — как-то по-отечески прозвучали простые, задушевные слова командующего.
Затем Фрунзе повернулся к Шмидту и, улыбаясь, громко сказал:
— Да, Дмитрий Аркадьевич, казачьи кони — не цирковые моржи. Показать бы их Дурову! И он бы позавидовал.
Приблизились к нам и многочисленные спутники Михаила Васильевича. Впереди всех, на малорослом коне, ехал Дмитрий Захарович Мануильский — секретарь ЦК Компартии Украины. Его лицо было взволнованно, а глаза слезились.
Шмидт шепнул нашим казакам:
— И разволновали же вы, товарищи, Мануильского. Он сказал, что такое видит впервые.
На моей душе было радостно и в то же время тревожно. Вот-вот, думал я, выступит из строя кто-либо из трубачей. А тут не только командующий Фрунзе, вместе с ним — секретарь ЦК, замкомвойск Эйдеман, комкор Примаков и другие известные военачальники. Тревожное чувство не покидало меня.
Начался парад. Весь конный корпус под бодрые звуки сводного оркестра прошел торжественным маршем мимо командующего войсками Фрунзе. Это было зрелище, перед которым меркло все: и разные невзгоды, и личные неприятности.
Но вот закончился и парад. Михаил Васильевич уехал. С Маковского плато, распевая веселые песни, тронулись во все стороны к местам стоянок конные полки. На холмике, мимо которого недавно еще проходили колонны конницы, собрались вызванные Примаковым командиры и комиссары. Приятно было увидеть среди них Евгения Петровского, теперь уже комбрига, и Альберта Генде, командира 2-го полка. Партия создавала командные кадры из опытнейших политработников.
О чем-то беседуя, стояли живописной группой наши дважды краснознаменцы: Примаков, Демичев, Шмидт, Григорьев, Бубенец. Был там и комиссар корпуса Минц. Комкор, обращаясь то ко всем нам, то к Шмидту и Гребенюку, сказал:
