— Хочу от имени командования корпуса и, если позволите, товарищи, от имени старых червонных казаков поздравить и Шмидта, и всю вторую дивизию с удачным началом. Товарищ Фрунзе высоко оценил выучку обеих дивизий. Будем надеяться, что новая дивизия не уступит старой ни в чем. Но нельзя забывать, что наши успехи не дают покоя врагу... — Примаков говорил спокойно, уверенно, не торопясь, взвешивая каждое слово, рассчитывая каждый жест. — Недавно перехвачен приказ Тютюнника атаману Левобережья Левченко. Петлюра распорядился к первому августа закончить подготовку к всеобщему восстанию. Правда, теперь уже сентябрь, а восстания нет. Но быть начеку надо. Так вот, приказано атаману Левченко разрушить железные дороги, взорвать кременчугский мост, захватить Полтаву и Харьков. Для оповещения и связи Тютюнник рекомендует пользоваться телефоном, подводами, церковными колоколами и факелами на возвышенных местах... И это нам надо знать. А еще раньше под крылышком пана Пилсудского состоялся в Варшаве слет нечистой силы. Это было семнадцатого июня. Обсуждался план похода на Украину. Борис Савинков, которого петлюровцы считают монархистом, а монархисты — большевиком, подчинил Тютюннику свою организацию — «Союз защиты родины и свободы». От Пилсудского приветствовал этих бандитов его адъютант Девойно-Сологуб. Есть сведения, что Тютюнник уже создал партизанско-повстанческий штаб. Расположил он его в санатории Кисельки под Львовом. Много ценного сообщили нам пойманные второй дивизией атаманы. Кое-что добыли и люди Заковского[31]. Один из них недавно под видом курьера атамана Заболотного гостил у Тютюнника в Кисельках. Нам, конникам, в первую очередь надо держать порох сухим и клинки наготове. Верю: справимся мы со всей нечистой силой, как наш Петя Григорьев справился с Махно. Ведь и на гуляй-польского батька крепко надеялись в штабе пана Пилсудского. А теперь слово имеет комиссар.
Бойцы корпуса хорошо знали своего комиссара. Минц попал в червонное казачество в период перехода, от, войны к мирной жизни. Этот процесс сам по себе был не столь безболезненным. Да и те мирные дни походили больше на боевые. Нэп кое-кого застал врасплох. Речь не о тех, кто, подобно Долгоухову, заливал скуку вином. Таких в корпусе было очень мало. Но находились среди нас неплохие товарищи, которые считали нэп лишь только отступлением, видели в нем конец их прекрасным мечтам. А военком Минц, сплотив коммунистов корпуса, говорил маловерам, куцым мечтателям, что самый большой мечтатель в партии — это Ленин, но он же в ней и самый большой реалист. И доказывал партийным и беспартийным казакам, что нэп — это трамплин для скачка вперед, перегруппировка сил для нового наступления.
И теперь, взяв слово, Минц говорил о том, что уже успела дать Советской власти новая экономическая политика.
— Капиталисты считают, что нэп — это результат нашей слабости. Нет, это свидетельство нашей силы. Лишь сильный может позволить себе такое отступление. Отступление, конечно, временное. Ошибочная оценка этого нередко приводит к безрассудным шагам. Поэтому скажу вдобавок к тому, что сказал командир корпуса, — держите порох сухим, а сознание ясным...
После выступления комиссара Примаков обратился к комбригу Григорьеву:
— Петр Петрович, расскажи, как твои казаки добивали батьку Махно. Ваш опыт может пригодиться товарищам.
Среднего роста, худенький, с темным, загоревшим лицом, поднялся лежавший на траве комбриг Григорьев.
