Я сказал цыганкам, что они зря гонят станичных женщин, что те были обмануты бандитами, но в ответ получил только брань, шлепки и подзатыльники. От горя и гнева цыганки были как безумные. И русские женщины ушли, сложив свои приношения у порога. Но цыганки раскидали, растоптали их — они ничего не хотели принимать от станичников.
С этого дня пошла у нас худая, угрюмая жизнь. Ко всему еще разболелась девочка Дуси. Ее маленькое, тощее тельце покрылось какими-то мокрыми язвами, она беспрерывно кричала и тряслась от зноби. Своим криком она тревожила раненых — не давала им спать, передохнуть от боли. Девочка замолкала только в тепле, но на печи ее боялись держать, чтобы хворь не передалась другим детям. И тогда Дуся придумала класть ее в печь: когда закрывали заслонку и выгребали золу, она совала туда ножками вперед завернутую в тряпье девочку.
Закрывали и открывали трубу обычно мы, дети; в последнее время эту обязанность присвоила себе Жаба. Она постоянно дежурила около печи, чтобы первой исполнить приказание. За это она получала то лишний коржик, то доброе слово, а Жабе и то и другое было нужно, потому что ее никто не любил.
Однажды, когда Дуся, по обыкновению, сунула девочку в теплую печь, Жаба открыла вьюшку и спустила в трубу утюг. Трудно сказать, почему она это сделала: то ли решила выслужиться перед взрослыми, которым Дусина девочка надоедала своим криком, то ли ее взяла ревность, что с ней так возятся. Пролетев по трубе, утюг размозжил голову больному ребенку…
Беда редко ходит в одиночку. В сенях стояла Лукьянова лошадь. Ее загнали туда вместе с повозкой еще осенью через пролом в стене. Стену заложили, и худой, заморенный одер уже несколько месяцев жил в этом самодельном стойле. Раздирающий вопль Дуси спугнул лошадь, она стала биться на привязи, кидать ногами. Ударами копыт она сдвинула повозку, и задранные оглобли намертво приперли дверь избы.
Что тут началось! Рыдает и воет Дуся над мертвым ребенком, стонут больные цыгане, лопочет что-то Макикирка, тыча всем под нос пустую макитру: впервые он не в силах выполнить свою обязанность.
Так без сна прошла вся ночь. Но и рассвет не принес нам избавления. Выставить окно без помощи мужчин у нас не было сил; выбить стекла — все перемерзнут, на дворе завернул крепкий мороз. А в доме нет ни еды, ни воды, ни топлива, да и Дусину девочку хоронить надо. В этом отчаянном положении на выручку нам пришел все тот же Миша Ключкин.
После разоблачения Родиона и его шайки Миша стал самым желанным гостем в окрестных станицах. Всем хотелось послушать Мишин рассказ; ради этого каждый готов был выставить ему шкалик-другой самогона. А Миша имел большую склонность к вину. Но на этот раз он, верно, переусердствовал и решил наведаться домой: отдохнуть, отоспаться. Пришел — и застал нас закупоренными. Одного движения могучего Мишиного плеча было достаточно, чтобы вернуть нам свободу…
Трудно понять, как смогли мы пережить эту зиму. В станице после пожара жизнь пошла скупая и расчетливая. Зерно берегли на посев, хлеба пекли мало и с примесью. Все же, что ни день, мы находили у нашего порога то лепешку, то шматок сала, то вязанку хвороста.
Однажды я приметил Кириллиху — она пробиралась задами от нашего дома. Выглянув за дверь, я увидел на пороге тряпицу с корками и кусками хлеба. Не решаясь показываться нам, станичные женщины помогали все же чем могли.
Прочен и устойчив человек, велика в нем сила жизни. На таком птичьем корме дожили мы до весны. Мало сказать — дожили: наши раненые заметно поправились, мы, дети, выросли, возмужали. У Василя переломился голос, под носом зачернело, а Раны-барыня стала недотрогой и привередницей.
Пригрело солнышко, теплый пар пошел от земли, промчались быстрые ручьи, зазеленели обочины молодой травкой. Наши раненые стали выбираться во двор, и там, на весне, быстрее стала прибывать к ним сила. Пробудился к жизни и цыганский оркестр. Правда, Коржик уж не мог с прежней быстротой кидать по клапанам гармоники свои поломанные, плохо сросшиеся пальцы, а Егор почти не слышал свои цимбалы — что-то случилось у него со слухом. Но Егора заменил я: за зиму Лукьян научил меня играть на цимбалах. У нас появились слушатели, а с ними и картошка, и бураки, и капуста, и тыквы.
Опять стала ходить к нам Оксана, и опять глаза ее ловили синий взгляд Саньки. Но Санька глядел на нее теперь с нежной грустью — какая-то преграда легла между ними…
Однажды, когда мы разучивали во дворе новую песню, воздух огласился вдруг звуками воинской трубы, лихим посвистом, влажным цокотом копыт по весенней грязи. Из-за горушки вывернулась конная часть и на рысях въехала в станицу. Весь таборок выбежал за ворота.
Кони играли под всадниками — это были рослые, стройные, огневые кони, — но я глядел не на них. Мой взгляд был прикован к красным звездочкам на остроконечных суконных шлемах всадников. Так вот они какие — красные конники! С жадностью оглядывал я лица красноармейцев, надеясь отыскать среди них дорогие черты…