Проносились дребезжащие тачанки, кто-то на весь разворот рвал мехи гармоники, и задорное «Яблочко» звенело над затихшей, затаившейся станицей.
Приметив цыган, конники остановились, перемолвились с нами несколькими словами. Лукьян дал знак; мы взялись за инструменты и сыграли несколько цыганских песен. Санька и Егорова невеста подпевали. Красным конникам понравились наши песни, только один, с перевязанным белой тряпкой глазом, сказал:
— Это что за песни! Девок тешить… Ты давай революционную, чтоб у меня сердце в груди зашлось!
— Мы не знаем таких песен, — тихо сказал Лукьян.
И тут настала моя минута. Я ударил в цимбалы и громко запел:
Я знал только один куплет и потому еще раз пропел — вернее, с чувством проорал его. Бойцы загоготали, захлопали в ладоши, а парень с повязанным глазом, свесившись с коня, похлопал меня по плечу и сказал:
— Правильный цыганок!
Мне показалось, что в глазах Лукьяна мелькнул испуг, когда я запел эту песню, — видимо, он опасался, что меня услышат станичники. Но дом наш стоял на отшибе, вокруг были одни конники. Лукьян успокоился и даже ласково кивнул мне.
Цыгане попросили у бойцов бумаги на курево, те тут же притащили из тачанки целую охапку газет; затем вскочили на коней и умчались вдогон за своей частью.
Я с тоской глядел им вслед. Замерли вдали звуки гармоники, закатилось за горизонт «яблочко сбоку зелено».
А вечером, неподалеку от станицы, в степи зажглись костры. Там остановился на привал сторожевой отряд части. Я побежал в степь.
Меня остановил часовой, кургузый паренек в длинной, до пят, шинели и спросил, кто я такой и чего мне надо. Я объяснил как умел. Парень шмыгнул носом и сказал:
— Коли рыжий, так это, стало быть, тебе вон к тому костру надо, — и указал рукой, куда мне идти.
Лагерь красных конников напомнил мне табор на привале. Так же горели тут костры, так же вонзались в звездное небо острые верхушки шатров, так же, где-то за шатрами, похрапывали у коновязи кони. А у костров люди были заняты тем же обычным вечерним делом: что-то варили, что-то пекли — словом, хозяйствовали. Кто сушил портянки, ласково приминая пальцами складочки, кто счесывал деревянной гребенкой вошек в огонь, кто чинил одежду. И только мой друг, которого я без труда отыскал, занимался особым, отличным от всех делом: сидя у костра, он читал товарищам газету. Он был без шлема, и ярче костра горела его рыжая голова. Я подошел к нему и тихонько, нежно тронул его за плечо.
Рыжий парень обернулся, пестрая, как кукушечье яйцо, рожа с удивлением уставилась на меня. Он был очень веснушчатый, очень рыжий, но он не был моим рыжим другом.
— Это тебе, видать, до Семена надо, — сказал он, когда ошибка разъяснилась. — Сашко, покажь хлопчику дорогу!
Сашко провел меня за палатку и, ткнув пальцем вперед, сказал:
— Крайний костер видишь? Справа от палатки. Ну вот, дуй туда прямиком — там твой Семен обретается.
Семен лежал навзничь у затухшего костра. Он закинул руку на глаза, и мне был виден лишь краешек подбородка — как и там, в холодной, когда мы встретились в первый раз.
— Семе-ен! — позвал я. — Семен!.. Это я — Коля!..
Он спал так крепко, что даже не шевельнулся. Я хотел растолкать его и уже протянул было руку, но тут же отдернул ее. К чему было будить его? Я на цыпочках обошел спящего и лег на землю рядом с ним. Я смотрел, как отсвет огня пляшет на его подбородке и пересыпает рыжие веснушки, будто горох. Я рассказывал ему о своей жизни без него, о страданиях, перенесенных мной и моими сородичами, о том, что я научился не плакать, а терпеть молча, стиснув зубы. Я спрашивал, почему так долго не приходит к цыганам правда. Или она не знает дороги к ним? Мой усталый друг лишь мерно, глубоко дышал в ответ, но мне казалось — я слышу его слова: жди, терпи, правда придет, правда не может не прийти…
А затем я прикорнул у теплого бока моего рыжего друга и заснул спокойным, счастливым сном.
Проснулся я от громкого, добродушного смеха.
— Ребята, у Сеньки приблудок объявился!
— Семен, много ль ты по свету таких раскидал?
— Братцы, а малец, видать, цыганского звания! Не иначе Сеньку цыганка приворожила!..
В ответ прозвучал мягкий, протяжный голос:
— Тише, братва, малого разбудите…
Я открыл глаза. Надо мной склонились загорелые, обветренные лица красноармейцев, а рядом сидел на корточках рыжий-прерыжий парень, куда рыжее моего первого знакомца и почти такой же рыжий, как мой потерянный друг.
— Я думал, что ты — рыжий парень, — неловко объяснил я Сеньке свое нежданное появление.
— Ты вроде не вовсе ошибся, — ответил Сенька под громкий хохот товарищей.
Я рассказал им свою историю, и они слушали меня с таким вниманием, с каким никогда не слушают детей мои соплеменники. Время от времени я прерывал свой рассказ, чтобы подкрепиться печеным картофелем, который Сенька вытаскивал для меня щепочкой из костра, и вкусным ржаным хлебом.
А когда я кончил, Сенька произнес раздумчиво, с удивительно знакомым выражением: