И приглушенным голосом отчим рассказал, как табор нашего дальнего родича Гурьяна приютил и выходил раненого комиссара, которого преследовала банда атамана Груды. Олеся, дочь Гурьяна, песнями и плясками занимала бандитов Груды, пока Гурьян обряжал в дорогу, а затем и вывез из табора раненого комиссара на коне, с копытами, обернутыми тряпками.
Было далеко за полночь, когда наш разговор иссяк; всем хотелось спать, мне глаза будто клеем обмазало, но меня не отпустили, пока я не сыграл на цимбалах…
Так началась моя жизнь под родительским кровом. Неспокойно было в Балабанове. Чуть не каждый день менялась власть: то белые, то красные, то зеленые, то гайдамаки. Я знал только, что красные — это хорошо, а все остальные цвета не годятся. Просыпаясь поутру, люди спрашивали друг друга: «Какая у нас сегодня власть?» Случалось, что власти и вовсе не было; тогда вперед вылезали кулаки со своими подголосками и какие-то захожие горлопаны, которые на словах были против всех и вся, а на деле держали руку кулаков. Эту власть почему-то называли серо-буро-малиновой.
Но кто бы ни верховодил у нас в Балабанове, отчим знай себе тачал сапоги. Он уже давно сменил ремесло лудильщика на более выгодное ремесло сапожника. По голодному времени в посуде нужды не было, а ноги всегда нуждаются в обувке — вот отчим и ладил заплату на заплату на чоботы, сапоги, ботинки. Мастерству его обучил наш хозяин, у которого он считался подручным, хоть и делал за него чуть не всю работу. Разве однорукому управиться? Никита Рой честно делился с отчимом, и наша маленькая семья кое-как перебивалась. Мои цимбалы тоже давали приварок к семейным щам — впрочем, небольшой: людям было не до песен.
Однажды, примерно год спустя после моего возвращения домой, мы увидели на улице, против нашего дома, двух солдат. Они расспрашивали встречную женщину, где тут живет сапожник. Женщина указала на нашу избу.
Солдаты взошли на крыльцо, постучались, переступили через порог и так сказали отчиму:
— Братик дорогой! Не найдется ли у тебя каких опорок? Вишь, колеса наши совсем развалились.
— А вы кто будете? — осторожно спросил отчим, оглядывая их худые сапоги с отставшими подметками, подвязанными бечевой.
— Красноармейцы мы будем, — ответил один из солдат.
— Красные конники? — вырвалось у меня.
— Пешие мы, — ответил другой солдат и указал на свои сапоги.
Отчим задумался. Власть у нас в ту пору была серо-буро-малиновая, и он, верно, смекал, не навлечет ли какой беды на нашу семью, если поможет красноармейцам.
— Помоги, браток, сделай милость! — сказал первый солдат. — Раненые мы, с лазарета, часть свою нагоняем. А разве в этих нагонишь? — Он поднял ногу: из-под отставшей подметки виднелась окровавленная ступня.
— Нет, — сказал отчим, — не буду я чинить вашу обувь.
Красноармейцы переглянулись и вздохнули; у меня что-то сжалось в горле.
— Эти сапоги нельзя чинить, — продолжал отчим. — Я починю их, а завтра они снова развалятся. Кожа сопрела, а раз кожа сопрела, самый лучший мастер ничего не поделает…
Отчим нагнулся и, упершись ладонью в подъем, сиял сапог, затем другой.
— Видите, сапоги старые, а крепкие. Они еще три года послужат, если их часто смазывать, потому — кожа хорошая. На, держи! — И он протянул сапоги солдату с окровавленной ступней.
Тот взял сапоги, но так и держал их на весу, словно не зная, что с ними делать.
Отчим пошарил под лавкой и достал сапоги Никиты Роя на толстых, многожды подшитых подошвах, с крепким, целым голенищем.
— Хорошие сапоги, — сказал отчим, — кожа хром. Как раз тебе по ноге! — И он протянул эти сапоги другому солдату.
— Нет, — с тоской проговорил солдат, — не можем мы взять…
— Нам бы опорочки, — тихо добавил другой. — Старенькие опорочки, чтоб ноги сунуть…
— Берите, — твердо сказал отчим. — Мы в тепле сидим, а у вас путь долгий.
Солдаты поглядели на отчима… Может, что-то прочли в его карих глазах, нагнулись и стали быстро переобуваться. Они были так глубоко, так полно счастливы, почувствовав на ногах прочную, надежную, удобную обувь, что не находили слов, а только мяли руки отчима и вздыхали:
— Эх, братик!.. Эх!..
Затем они ушли. Никита Рой, которому отчим рассказал, как распорядился его сапогами, ограничился коротким:
— Нехай!.. — и сел набивать подметки на чьи-то чоботы.
А через несколько дней во двор к нам стройным шагом вошла целая красноармейская часть. Еще на подходе слышали мы их песню, но никак не думали, что они направляются к нам.
выводил один взвод, а другой подхватывал:
Когда все красноармейцы втянулись во двор, их командир крикнул что-то отрывистое; они живо построились в две шеренги и замерли, будто неживые.
Один из красноармейцев взбежал на крыльцо и крикнул отчиму:
— Выходи!
Отчим одернул рубашку, застегнул жилетку, пригладил волосы и вышел на крыльцо.
— Ура-а! — кричали красноармейцы все как один, широко открывая рты.