Пойти на попятную? Сказать, что пошутил? И вдруг я понимаю, что на самом деле она не переспрашивает, не уточняет, не улыбается… Не сомневается. На ее лице четко читается — она уже знает, что это правда. Чувствует. Она уже успела провести множество параллелей в голове, найти кучу соответствий и прийти к такому логическому и очевидному объяснению, почему ее младший сын до сих пор не женат и ни разу не приводил домой девушек для знакомства с родителями. Да что там приводил? Я даже практически не разговаривал на эти темы, избегая их, либо мягко переводя на другие. Единственная девушка, о которой они знают — Ириша. И то случайно, потому что как-то столкнулись с нами на улице. Она уже знает. Знает и боится в это поверить. Прости мама, но это правда. И нам всем придется доигрывать в этой пьесе до конца.
— Ты права, — избегаю смотреть ей в глаза. — Это была бы не удачная шутка. Но это не шутка. Я действительно гей.
Все остальные, присутствующие в комнате, продолжают сидеть в кататоническом ступоре с восковыми лицами, застывшими в неестественной гримасе.
— Нет… — медленно качает она головой, — нет, — порог отчаяния. Вернуть все назад и никогда не слышать этих слов от меня. Ее интонация и выражение лица сейчас похожи на то, когда человеку сообщают о смерти кого-то из близких. И мне больно, потому что я понимаю, что для нее, скорее всего так и есть. Догадываться и знать наверняка — разные вещи.
— Мам… — касаюсь ее руки, судорожно сжимающей салфетку, в попытке как-то смягчить ситуацию. Объяснить… Что объяснить?
— Прошу прощения, — она выдергивает руку. Резко поднимается из-за стола и, нервно собирая пустые тарелки дрожащими руками, идет на кухню. На миг прикрываю глаза.
— Более подходящего момента ты, конечно, найти не мог, — перевожу взгляд на отца. Шок еще не отпустил, но дар речи вернулся. — И чего ты хотел добиться?
Он не повышает голос, не угрожает, но таким серьезным и сосредоточенным я его за всю жизнь не видел. Ванька смотрит на меня так, будто первый раз в жизни видит. Как на незнакомца с улицы. Даже хуже, на незнакомца с улицы, посмевшего без разрешения проникнуть в его дом.
— Я всего лишь сказал правду, — отвечаю с легким нажимом, вдруг ощущая весь возможный Вселенский холод. Меня не поймут. И не примут. Всего в секунду я стал чужим и незнакомым для них, а они сами захотели стать такими же для меня. Хотя я никак не поменялся за эту секунду, точно такой же, каким вошел несколько часов назад в квартиру и которого так рада была видеть семья. Поменялось лишь их представление обо мне и отношение.
— Мы могли бы прожить и без этой правды. Обязательно было устраивать это шоу? — обвиняет?
Боковым зрением замечаю, как Ваня поднимается из-за стола и молча выходит из комнаты. Просто выходит. Без слов, без комментариев, без своих дурацких шуток… Я проигнорирован. Я просто умер.
— Шоу? — незаметно для самого себя достигаю какого-то внутреннего предела. — Это я устроил шоу?! А вам не пришло в голову, что я как-нибудь сам могу разобраться со своей личной жизнью в двадцать семь лет? Что за смотрины? Не предупредив, не поставив в известность. Чтобы я сидел и чувствовал себя полнейшим идиотом?
Мне уже все равно, что рядом сидит Марина, превратившаяся в незаметную тень, и что она совершенно случайно стала свидетельницей нашей семейной драмы. Хотя если бы не она, никакой драмы еще очень долгое время, возможно, и не было бы.
— Не будь неблагодарным эгоистом, — холодно пытается осадить меня отец. — Мать переживает за тебя и хотела как лучше. Иди и немедленно извинись перед ней. — произносит таким тоном, что меня просто рвет на куски.
— Я эгоист? Извиниться? — резко встаю из-за стола, и стул противно скрипя, отскакивает по паркетному полу. — За что? — неосознанно повысив голос. — За то, что вы, не посоветовавшись со мной, устроили неизвестно что и втянули меня в это? Или за то, что я такой? За что именно я должен извиниться?!
Отец молчит. Сосредоточено разглядывает стакан с минеральной водой, избегая смотреть на меня. Не такой. Я оказался не таким, каким они хотели меня видеть. Разочарование в глазах. И отчужденность.
— Извините, что не оправдал возлагаемых на меня надежд. Какой есть. Какой получился, — так же холодно. Обида накапливается солеными каплями в горле. Но я им этого не подарю. — Можете не волноваться, отряд не заметит потери бойца. У вас есть еще один сын. Идеальный. Правильный. Такой, как вам хочется.
Выхожу из комнаты, не дав отцу возможности ответить, и поспешно обуваюсь в коридоре. В квартире тихо, будто в склепе. Будто действительно кто-то умер. Я. На кухне никого нет, значит, мама с Ванькой по своим комнатам. Не хочу сейчас ни с кем говорить. Злость. Обида. И болезненное одиночество. Почти осязаемое. Всего в одно утро я вновь лишился человека, которого люблю, а теперь еще и семьи. Не слишком ли много потерь за раз? Тебе я не нужен так, как мне хотелось бы, своей семье я не нужен тем, кто я есть с тобой. Хоть и по разным причинам, но никто из вас не хочет, чтобы я был рядом. Я. Остался. Один.