«Товарищ Курганов не опирался на старые опытные кадры, избивал, дискредитировал их…», «Товарищ Курганов привел организацию к крупнейшим политическим ошибкам…», «Товарищ Курганов возомнил себя вождем, зазнался, ни во что не ставит мнение товарищей по работе…», «Товарищ Курганов…», «Товарищ Курганов…».
Зал сначала обескураженно молчал, потом начал роптать, а через несколько минут Морозов, поднявшись во весь свой рост, крикнул:
— Да что же он говорит такое? Напраслину же несет.
— Я правду говорю, товарищ Морозов, — визгливо выкрикнул Корягин. — А вам она, видно, не по душе.
— Да какая у тебя может быть правда, если ты сам-то весь из кривды состоишь?
В зале шумно зааплодировали, раздались смех, возбужденные выкрики:
— Хватит, регламент, довольно…
Но слышались и другие голоса:
— Безобразие, критику зажимают. Товарищ Удачин, вы же ведете пленум, почему не вмешаетесь?
Удачин нехотя поднялся, нажал кнопку звонка:
— Товарищи, товарищи. Прошу к порядку. Не мешайте оратору. Каждый коммунист имеет право высказать свое мнение. Не будем нарушать демократию. Продолжайте, товарищ Корягин.
Корягин, ободренный его поддержкой, закончил эффектно, с надрывом:
— Ошибки, товарищи, совершены агромадные, ошибки политические, и за них надо отвечать. Замазать эти ошибки мы не дадим… Нет. Мы этого не допустим. Да, товарищи, не допустим…
Сразу же после Корягина на трибуне появился Беда. Туда же шла и Родникова. Удачин, встав, спросил Макара Фомича:
— У нас объявлена товарищ Родникова. Почему вы поднялись? Вам я слова не давал.
— А я на одну минутку. У меня только вопрос к товарищу Заградину. Нина Семеновна, обождите чуток.
Удачин хотел настоять на своем, но вмешался Заградин:
— Дайте сказать товарищу.
А Макар Фомич был уже на трибуне.
— Я хочу вас спросить, товарищ Заградин, объясните мне, как это получается? Мы хорошо знаем, что такое Корягин. И он — в партии и вот даже речь толкает. А Озеров исключенный. Никак я в толк этого не возьму. Может, ответите? Вы член Центрального Комитета, должны знать.
Зал напряженной тишиной встретил слова Беды. История с Озеровым была известна всем, и всех она поразила. Вопросы об этом задавались на каждом активе, на каждом собрании, и только когда Удачин на одном из совещаний раздраженно сообщил, что Озеров исключен из партии за связь с антисоветскими элементами, толки приутихли. Однако верить в это никто не хотел, тем более что Озерова до сих пор не освободили от должности председателя колхоза и он, оправившись после болезни, по-прежнему работал в Березовке.
Вот почему весь пленум напряженно ждал ответа Заградина на вопрос Беды.
Павел Васильевич, наклонившись к микрофону, проговорил:
— Я рад, что могу ответить вам на этот вопрос. По делу Озерова на днях состоялось решение Секретариата Центрального Комитета. Он восстановлен в рядах партии…
Виктор Викторович звонил и звонил в колокольчик, а зал неистово радовался, хлопал в ладоши, шумел. А ведь многие здесь лично даже и не знали Озерова. Просто человек, если он человек настоящий, не может не радоваться торжеству восстановленной справедливости.
Нина Родникова, когда ей предоставили слово, к сцене не шла, а бежала, будто опасаясь, что снова кто-нибудь другой взойдет на трибуну, как это только что сделал Беда. Она тряхнула своей непослушной прядью волос, стукнула кулачком по трибуне и обожгла зал горячим взглядом:
— Вот тут товарищ Удачин разъяснял нам, что такое демократия. Но мы и без него это хорошо знаем. Только Корягин и ему подобные, если хотите знать, — явление явно противоположное этому высокому слову. Какая же это демократия, если такие горлопаны станут лучших людей чернить? Нет, товарищи, это уже будет не демократия. Для таких вещей есть другое определение. Это самая настоящая демагогия.
— Корягин такой же коммунист, как и вы, товарищ Родникова.
— Да? — Нина гневно посмотрела на Виктора Викторовича. — Вот уж не ожидала, товарищ Удачин, что вы так плохо обо мне думаете…
Зал весело, задорно зашумел аплодисментами, одобрительными возгласами… А Нина продолжала:
— Корягин здесь распинался об ошибках товарища Курганова. Вот уж действительно: куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Боже мой, Корягин критикует… Он тут с радостью перечислял разные грехи Михаила Сергеевича, разные его промахи. Я тоже хочу сказать о нашем первом секретаре… — Зал притих. — Я возьму наш колхоз. Он, как вы все знаете, был самым отсталым в районе. В числе первых шел только по долгам. Но только все это было, товарищи, в прошлом. Теперь колхоз наш выздоравливает. Пшеницы мы собрали на три центнера больше с гектара, чем в прошлом году. Ржи — на четыре центнера. А картофель? Урожая, правда, очень большого мы не добились — семена нас малость подвели, но сто восемьдесят центнеров с гектара — это уже кое-что. Ровно на пятьдесят центнеров больше, чем в прошлом году. Мы выдали колхозникам по килограмму двести зерна, по два килограмма картофеля, по три кило овощей.
Из зала кто-то крикнул:
— Неплохо!
Нина весело согласилась:
