— Пишет он. Только я молчу. Все переговорено и все выяснено. Он в Березовке, я в Москве, менять адрес ни тот, ни другой не собирается. Значит, не по пути…
Виталий поддержал ее решимость.
— Правильно поступаешь. Зачем тебе эта тмутаракань? А он — Озеров-то — идейный до макушки. Свой «передний край» — Осиповку или там Березовку — он не бросит. Выход очень простой — развод. И мы тут же оформим наши с тобой отношения. Закатим бал в «Арагви» или в «Метрополе», и история придет к своему логическому завершению.
— Ты все-таки удивительно умный и тонкий чертяка, — удовлетворенно воскликнула Надежда.
Вскоре она отнесла в народный суд заявление о разводе с Озеровым.
Чувствовала она себя превосходно, настроение было лучше некуда, а в такие моменты не каждое сердце может быть отзывчивым к чужой боли. Тем более такое сердце. Сорокина не обратила внимания на письмо, что прислали правленцы Березовского колхоза, когда Озерова подкосила болезнь. Прочла мельком, с пятого на десятое. Поняла по-своему: решили припугнуть. Ну нет, дорогие товарищи, не выйдет! И потом — что я, врач? Медицинская сиделка?
Однако из-за своей болезни Озеров тогда не приехал на рассмотрение ее заявления о разводе и только после двух или трех повесток прислал суду официальное согласие. Вскоре суд состоялся, и с брачными узами Озеровых было покончено. Можно было оформлять новые. Но… с кем? У Крупицына вдруг изменились обстоятельства, и он отбыл в длительную командировку.
Сорокина запаниковала было. Но ведь, как известно, ищущий находит. Появился у нее еще более обещающий вариант — закрутился роман со своим сослуживцем — заведующим соседним отделом.
Длился этот альянс долгонько, но как-то в самый неподходящий момент заявилась на Чистые пруды супруга ее поклонника. Кончился этот визит изрядным битьем посуды, гибелью любимой хрустальной люстры и здоровым синяком под глазом у соблазнительницы. Нападающая сторона тоже пострадала, но умеренно, ее спас добротный фиолетовый парик.
После этого прискорбного происшествия мысль, давняя и постоянная — кого же более или менее фундаментально приковать к своей домашней колеснице? — не покидала Сорокину. И тут опять неожиданно позвонил Крупицын. Он вернулся, оказывается, из своей длительной отлучки. Вечер прошел в торопливых воспоминаниях, в уничтожении разных диковинных яств, что притащил гость. Да еще хватающая за сердце музыка. Надежда буквально таяла от ее бурных каскадов и какофоний и все допрашивала, где Виталий умудряется доставать такие радости — от ананасов и консервированных шампиньонов до этих вот, в золотую фольгу упрятанных магнитофонных чудес?
— Милая, где мы живем? В Москве. А в ней, белокаменной, все должно быть. И все есть.
Жизнь снова пошла по проторенным тропам — веселая и беззаботная, а Крупицын еще и поездку на юг затеял. Весна — лучшее время в Крыму.
— У меня отпуск будет только в октябре. У нас график.
— Графики для того и составляются, чтобы их нарушать. Убеди, докажи, пусти слезу, наконец. Начальство и не устоит.
И действительно оно не устояло.
Ялта встретила их солнечным, почти летним теплом, бирюзой неба и ласково мурлыкающим морем.
Санаторий расположился на самом берегу, но почти в центре города. Виталий стал было сокрушаться по этому поводу. Надежде же, наоборот, понравилось. Даже в эту пору уже шумная, веселая толпа на набережной, сияние неоновых реклам и вывесок, белоснежные пароходы с золотом сияющих огней в порту — все это будоражило нервы.
— А я очень довольна. Терпеть не могу сидеть в уединенных санаториях. Ни людей не увидишь, ни себя не покажешь. Очень хорошо, Виталик, что ты выбрал именно это гнездо…
И снова пошла веселая, беспечная карусель. Днем пляж и море, вечером парк, кафе, танцы.
Как-то Надежде пришла в голову мысль поехать в Мисхор.
— Мисхор так Мисхор… Там на какой-то горе, кажется, есть очень неплохой ресторан…
Море в Мисхоре было, кажется, еще лучше, чем в Ялте. Спокойное и неподвижное, оно мелко рябило под легким ласковым ветром.
Когда бродили по парку, Крупицын обратил внимание на сидевшую на скамейке пару:
— Этого товарища я, кажется, знаю.
Он снял с плеча фотоаппарат, смело подошел к сидевшим и, быстро определив экспозицию, сфотографировал их. Заметив недоумение на лицах мужчины и женщины, извинился и с обескураживающей улыбкой попросил:
— А теперь вы нас щелкните, пожалуйста, — и подал аппарат мужчине.
— Нажмите белую кнопку на верхней панели, — пояснил он.
— Это мы знаем. «Канон»! Классный у вас аппарат.
— Если бы фирма знала, что ее продукцию высоко оценивает выдающийся советский журналист! Вы ведь товарищ. Звонов? Завтра вы получите и негатив, и два-три позитива. За качество снимков ручаюсь.
Звонов и Крупицын с улыбками распрощались. Когда отошли от скамейки, Сорокина, озабоченно наморщив лоб, проговорила:
— А ведь спутницу этого хмыря я где-то видела. Только вот где? Дай бог памяти. Ага. Вспомнила. Это же суженая моего бывшего муженька, агроном из Березовки…
Крупицын нахмурился:
— Ну, я вовсе не хотел вторгаться в чужие тайны. И от своих деваться некуда. Надо не забыть отдать им негатив.
