В сенях послышался шум, завыли два женских пронзительных голоса, и в избу вошли обе дочери Макара Фомича со своими детьми.
Макар Фомич, крайне недовольный, выговорил им:
— Что это вы до срока голосить-то удумали? Живой я пока, живой.
На белом полотне подушки четко выделялось его восковое лицо, безжизненные пряди волос.
Слабым движением руки он подозвал дочерей и с трудом, часто останавливаясь, чтобы передохнуть, проговорил:
— Посоветовать кое-что хочу на прощанье. Тебе, Манятка, пора кончать молодиться, четвертый десяток пошел. Слышал я кое-что, да и сам замечал. Смотри, мужик твой терпеливый, но и его можно до беды довести.
Манятка вытирала платком глаза и молчала. Старшей, Груне, Фомич сказал другое:
— За Петром гляди, приложиться любит. Золотой, работящий мужик, а это зелье далеко завести может. И о меньшенькой, о Катерине, побольше заботься. Слабенькая она у вас.
Макар Фомич как-то удивительно ловко, незаметно каждой из дочерей вложил в руку по конверту.
— Ребятишкам от деда, — хмурясь, односложно объяснил он и предостерегающе поднял руку, упреждая выражение благодарности.
По деревне скоро разнесся слух, что Макар Фомич собрался умирать и прощается с односельчанами. К избе Беды гуськом пошли люди. Макар Фомич позвал Прасковью:
— Ты растрезвонила?
— Да что ты, Фомич! Передала только, кому велел.
— Передала. Видно, как передала. Где Озеров? Нина Семеновна? Бригадиров тоже не вижу.
— Забот у них, сам знаешь, сколько. Вот-вот появятся.
Пока же Макар Фомич принимал односельчан. Кое-кто пытался пошутить: что, мол, ты удумал, Фомич, — но, увидев его восковое, без кровинки лицо, сухие, узловатые руки, почти недвижно лежавшие на одеяле, умолкал.
Вскоре пришли Озеров и Нина.
— Что происходит, Макар Фомич? — обеспокоенно спросил Озеров. — Почему режим нарушаете и даже в поход ударились? А вам даже вставать категорически запрещено… И что это за разговоры в Березовке: Фомич умирает, Фомич прощается…
Макар Фомич болезненно поморщился, закашлялся. Справившись, наконец, с удушьем, ответил на упрек:
— Жить, Коля, мне действительно осталось всего ничего.
— Макар Фомич, ну что вы такое говорите! — Нина Семеновна подвинулась со стулом ближе к кровати. — Вот уж не ожидала этого от вас.
Беда закрыл глаза, долго лежал молча. Затем проговорил:
— Что же тут такого, Нина Семеновна? Все мы смертны. Поэтому послушайте, что скажу. Лен надо восстанавливать у нас. Очень хорошо родился он на наших землях. И гречку. Золотые это культуры, выгодные. Курганов с Гараниным поддержат, толковал я с ними. И еще. Намедни Морозов Василий ко мне приезжал. Коль выгорит это дело с рыбхозом на Крутояровских плавнях — вступайте в долю. Выгода будет немалая.
Макар Фомич останавливался, очень долго и трудно кашлял, потом, отдохнув немного, опять говорил обычные, но разумные вещи. Видимо, то время, что болезнь держала его в постели, он дела артельные взвесил и так и этак.
Озеров и Нина Семеновна переглядывались. Многие слова Макара Фомича были как бы итогом их собственных мыслей, а он то и дело закрывал глаза, его слабеющие руки медленно, через силу перебирали складки ворсистого одеяла.
Нина, заметив это, проговорила:
— Макару Фомичу нужно отдохнуть.
Беда протестующе приподнял руку и тихо, почти шепотом выговорил:
— Погодите. Я вам главного не сказал. Помиритесь вы, ребята. По-настоящему, а не только для людских глаз. В семьях-то всякое бывает. Жизнь прожить — не поле перейти. Хорошие вы оба, настоящие, а мучаете друг друга так, что жалость берет. Хватитесь, да поздно будет, уйдет оно, времечко-то. А мне куда спокойнее лежать будет, коль знать буду, что мир и покой в вашем доме. Нельзя под одной крышей чужими жить.
Нина и Николай молчали. Да, трудно им было что-либо ответить сейчас умирающему другу. Но оба чувствовали его глубокую правоту, понимали его боль за них, как понимали и то, что надо им найти в себе силы и перейти тот холодный рубеж, что разделял их, сделал чужими друг другу.
За окном остановилась машина, хлопнула дверца.
— Может, Михаил Сергеевич? — обеспокоенно и с надеждой спросил Беда. — Курганыча жду…
Михаил Сергеевич молча поздоровался с Озеровым, с Ниной и, взяв стул, подсел к Беде. Лицо Макара Фомича собралось в вымученную улыбку, глаза засветились влажным блеском. Ему было трудно начать говорить, и он долго собирался с силами, правой рукой слабо пожимая холодные с улицы руки гостя.
— Что же это ты, Фомич, — начал было Курганов, но Беда остановил его:
— Спасибо, Сергеич… что приехал… Боялся я… не успеешь… Спасибо…
— Ну, за что же спасибо? Как было не приехать! Не чужие ведь. Сколько вместе всего видено, были радости, были и беды… — Сказав это, Курганов замолчал.
Были радости, были и огорчения. Все было. Но не было у людей, что собрались здесь у смертного одра Макара Фомича, разноголосицы в мыслях, неверия в дело, которое делали сообща, жили трудно, но дружно, опираясь на плечо друг друга.
Собравшись, наконец, с силами, Макар Фомич проговорил:
