Нина пожала плечами. Она была смущена и не знала, как вести себя. Чувствуя, что веселость гостя наигранная, что смутно у него на душе, она не хотела оскорбить его слишком явной холодностью, оттолкнуть подчеркнутым безразличием. Что-то мешало, а что, она и сама не понимала. Мысли от волнения немножко путались.
— За что же мы выпьем? — все так же бодрясь, спросил Удачин. — Давайте знаете за что? За испорченные автобусы и за неисправные дороги. Ведь если бы дорога к Приозерью была тогда хорошая, то не сломался бы автобус и не высадил бы пассажиров. А раз так, то я не встретил бы в один из осенних дней Нину Семеновну Родникову. Вот так.
— Ну, велика беда. Не встретили бы на шоссе — так увиделись бы в Приозерске или в колхозах.
— Колхозов много, агрономов тоже не мало. И в жизни так легко могли бы разминуться… А потом, ведь не каждая встреча входит в душу, — сказал Удачин, в упор глядя на Нину.
Видя, что Нина лишь притронулась к рюмке, Удачин шумно запротестовал:
— Ну, нет, так дело не пойдет. Прошу, прошу. И даже просто-напросто обязываю. В порядке партийной дисциплины.
Выпив еще две или три рюмки, Удачин помрачнел, вдруг потерял интерес ко всяким другим темам разговора, кроме как о Курганове. Видимо, очень больно ранил этого человека приезд Михаила Сергеевича в Приозерье.
— Чем же все-таки покорил вас, Нина Семеновна, Курганов? Чем? — вновь уже в который раз спрашивал Удачин.
— Ну, слово «покорил» не подходит. А руководитель, по-моему, это настоящий.
Удачина глубоко уязвили эти слова Нины о Курганове.
— А мне он не нравится. — Виктор Викторович задумчиво и мрачно смотрел на струйку пара, бегущую из конфорки, вертел на скатерти рюмку с портвейном. — Не нравится, и все. Уж очень рьяно берется за все, очень самоуверенно. Без сомнений, без раздумий. И главное — все на эффект, на впечатление бьет. Красуется, как павлин. Экскурсия на Бел-камень, походы по магазинам, по школам… За большую фигуру себя выдает. В вождя играет… Говорит-то, слышала, как? Можно подумать, что только истины изрекает.
— Да что вы, Виктор Викторович! Я слышала и видела, как он говорит с людьми. Какая там игра в кого-то. Я думаю, он и в мыслях этого не имеет. По-моему, вы просто не объективны и рассержены.
— Хотите сказать, что обида глаза застлала?
— Во всяком случае, Курганов не такой.
— Не знаю, не знаю. Поглядим — увидим, — глухо согласился Удачин и замолчал.
Потом он поднял голову и долго-долго смотрел на Нину. В желтоватом отблеске света бронзовели волнистые пряди волос, тяжелые пушистые ресницы чуть прикрывали серые задумчивые глаза, голубая кофточка плотно обтягивала грудь.
«Опять я в свои районные дрязги ударился, — подумал Удачин. — Очень ей это нужно». Он выпил еще и настойчиво угощал Нину. Она выпила тоже. Вино ей понравилось. Выпила еще. Терпкий сладковатый вкус долго еще стоял у нее во рту, а все тело наполнилось ощущением какого-то легкого воздушного тепла.
Потом Удачин пел под гитару. И хоть голос у него был не ахти какой, пел он с чувством, душевно. И песни помнил хорошие, волнующие.
Нина тоже подпевала тихо, вполголоса. Ее смутное, тревожное настроение рассеялось, на сердце было спокойно и даже весело. Может, от двух или трех рюмок портвейна, может, от оранжево-желтого трепетного огня в печке, может, от таких наивных, но удивительно волнующих слов песни…
— А вы, оказывается, хорошо поете, душевно. Я и не знала.
— А вы многого не знаете, Нина Семеновна.
— Например?
Удачин положил гитару на стулья около окна, сел совсем рядом с Ниной и после длительной паузы ответил:
— Не знаешь, например, что мне очень трудно без тебя. Понимаешь, очень трудно… Люблю я тебя, понимаешь, люблю. Тянет меня к тебе так, что справиться, совладать с собой никак не могу. С женой говорю — тебя вижу, смотрю на улицу, идет какая-нибудь дивчина, а мне ты кажешься, во сне тоже только ты грезишься. В общем, взяла ты в плен Удачина, да и все тут. Хоть казни, хоть милуй.
Говорил Удачин горячо, глухо, торопливо. Нина вспомнила такой же его сбивчивый, взволнованный разговор, который произошел несколько месяцев назад. Ей сделалось почему-то неловко за свою холодность к Виктору Викторовичу. «Может, действительно мучается, а я с ним как снежная королева. Ну, а что же делать? Ведь нет же в сердце ничего. Ну, ничего, кроме какого-то грустного чувства сожаления». О чем? Она и сама этого не знала. Нина задумалась, хотела высвободить свои руки из рук Виктора Викторовича, но не сделала этого.
А Удачин волновался все больше, говорил все торопливей и горячей. Он уж и сам верил в то, что говорил.
Когда руки Нины после робкой попытки высвободиться доверчиво остались в его руках, Виктор Викторович торопливо и крепко обнял ее, умоляюще хрипло зашептал:
