Движимый ли этими воспоминаниями или желая подольше остаться в одиночестве, Трухин с улицы поднялся по широким ступенькам на высоту холма и огляделся. Площадь была пустынна. Вечерело. Трухии подошёл к скромной ограде братской могилы. Минут пять он постоял над ней. Среди других здесь похоронен Иван Морозов — отец Веры Морозовой… Трухин снял шапку. И то самое чувство торжественной грусти, которое сопутствует нашей памяти об ушедших героях, с могучей силой захватило Трухина. Он поднёс шапку к глазам… И уже хотел домой идти, но вспомнил, что ещё не видел памятника вблизи.
Сложенный из полированного чёрного гранита, был он пятиметровой высоты, но эта высота умерялась хорошо найденными пропорциями. Фигура Ленина с рукой, поднятой в ораторском жесте… "А вон там доска, и на ней надпись", — заметил Трухин. Он подошёл ближе. На доске, впаянной в гранит постамента, стояло:
"Десять-двадцать лет правильных соотношений с крестьянством и обеспечена победа в всемирном масштабе (даже при затяжке пролетарских революций, кои растут), иначе двадцать-сорок лет мучений белогвардейского террора".
И подпись, характерная ленинская подпись.
Трухин прочитал надпись и повторил её про себя. Его всегда удивляла, восхищала, радовала мощная динамическая сила ленинской фразы. Сейчас он повторил эту ещё раз, не особенно вдумываясь в смысл. Но вдруг в его мозгу, в самом глубоком его сознании, словно темнота разорвалась и брызнул яркий, ослепительный свет. Радость открытия охватила его.
— "Десять — двадцать лет правильных соотношений с крестьянством", — прошептал он. "Какое это гениальное предупреждение тем живым и действующим силам созданной им партии, которые сейчас ведут вперёд его дело! "Правильных соотношений с крестьянством"… "Правильных".. А мы что делали? Куда бы это могло нас привести?"
Трухину услужливо пришёл на память пример из учебника политграмоты: Вандея… "Нет, что там эти старые примеры, здесь всё грандиознее и касается непосредственно нас! Касается будущего нашей революции, быть нам или не быть. Вот пропасть, перед которой мы во-время остановились. Это была опасность смертельная. Сталин политически выразил её для нашего времени: опасность разрыва союза рабочего класса с крестьянством". "Иначе двадцать — сорок лет мучений белогвардейского террора", — вновь прочитал он на доске. Перед мысленным взором Трухина прошли события недавние. Провокация на КВЖД; общее тревожное состояние… Граница рядом. Выходящие на Уссури белогвардейцы, Смирновка… Да, Смирновка. "Так как же Смирновка?" — задал он вопрос и в этот же миг увидел себя словно со стороны. Увидел, как был на хлебозаготовках в Кедровке, какую борьбу выдерживал в райкоме, и снова — как обезоруживал Стукалова. "А я ведь правильно ответил секретарю крайкома. В гражданскую войну я бы при сходных обстоятельствах Стукалова расстрелял"… В эту минуту он всё заново пережил — от первых столкновений с Марченко до сегодняшнего разговора с Северцевым. И все события, бывшие до этого у него в голове в каком-то хаотическом, беспорядочном нагромождении, обрели теперь ясность, строгую закономерность и взаимосвязь, получили глубокое, единственно возможное объяснение.
Трухин ещё раз уверился, что в главном, решающем он поступал и поступает правильно…
Поздним вечером вернулся он на квартиру. "Уехать бы теперь домой", — думал Трухин. Но ему непременно надо было дождаться конца конференции.
Конференция была бурной. В докладе Северцева, напечатанном в газетах, приводились многочисленные факты искривления партийной линии в колхозном движении. Об Иманском районе там было сказано в ряду других. Но в краевой газете была напечатана, кроме того, корреспонденция Широкова из Иманского района, в которой критиковался райком, Марченко и Стукалов. Упоминалось также, о Трухине — как о человеке, отстаивавшем правильную линию партии.
Степан Игнатьевич пошёл в крайком в первый же день конференции, он не мог усидеть на квартире, не мог остаться совершенно, в стороне.
Заседания шли в здании крайкома. В перерыв, после доклада Северцева, делегаты конференции заполнили коридоры, широкие пролёты каменных лестниц и вестибюль внизу. Трухин, хотя и не был делегатом, пришёл, чтобы увидать знакомых. В вестибюле крайкома стоял сдержанный говор.
Среди делегатов были партийные работники из Забайкалья и Амурской области, с низовьев Амура и тихоокеанского побережья. Дальневосточный край недаром назывался необъятным. Области и округа его равнялись по территории иным европейским странам. В них входили и такие отдалённые районы, где новая, советская жизнь по-настоящему только началась, и такие, которые шли уже на уровне передовых в стране.