Длинный жилой барак стоял в ряду двух таких же, но пока пустых, на пригорке; четвёртый строился. На Штурмовом участке возникал новый лесорубческий посёлок, и первыми жителями его пока оставались Епифан с семьёй и сибиряки. У жилого барака, с тремя широкими окнами в стене, обращённой к солнцу, было два крыльца с боков; двери открывались прямо на улицу. Епифан, почёсывая затылок, сговаривал сибиряков помочь ему поставить сени. На долю украинца приходилось одно окно в комнате, отгороженной от большей части барака дощатой перегородкой. Там и жила семья Епифана, проводя большую часть времени вокруг барака, на огороде, в лесу. А лес был в пяти шагах — таращился кустами, поднимался высоко вверх громадными деревьями. Ещё выше, к самым облакам, возносились в отдалении горы, и тайга, ещё мало тронутая человеком, молчаливо смотрела на огоньки в жилище первых насельников. Ребятишки Епифана крутились на постройке — собирали на топливо подсохшую щепу. Девчонки — старшие в большой семье — возились с матерью на огороде, разбитом тут же, у барака, и вскопанном руками старательной Оксаны. Влас Милованов в свободное время оказывал жене Епифана мелкие услуги — выносил пойло корове, вскапывал грядки — и получал за это кое-что из съестного. Случалось, что ему доставалась даже кружка молока.
Никита завидовал Епифану, который, по его мнению, хорошо тут устроился.
— Тоже нашёл чему завидовать! — усмехался Тереха.
— А что? — говорил Никита. — Привезти сюда семью. Дом, огород, корова. Живи — не хочу.
— Поди-ка ещё и начальником тут станешь?
— И стану! — подзадоривал Парфёнова Никита. — Начальники-то теперь из нашего же брата.
— Ну, ну, — молвил Тереха. — Валяй.
Однажды днём на Штурмовой участок приехал Трухин. Барак уже заканчивался постройкой; сибиряки под руководством Епифана Дрёмы настлали потолок и возводили стропила. Трухин привязал коня к дереву, поздоровался, обошёл барак со всех сторон, притаптывая ногами высоко разросшуюся траву, пощёлкивая по мягкому сапогу плёткой, надетой на кисть руки. В зелёной фуражке, в чёрном пиджаке и синих галифе, он чем-то неожиданно напомнил Егору убитого в Крутихе Мотылькова. Веретенников следил за тем, как Трухин осматривал барак. "Вот и поговорю с ним нынче", — решил он.
— Поднимай! — кричал Тереха. — Чего стали?
Вчетвером сибиряки тянули бревно наверх. Трухин залюбовался Терехой. А тот, обхватив комель и упёршись ногами, вдруг поднатужился и бросил бревно на настил потолка.
"Силён. Удал", — думал о Парфёнове Трухин.
— Тёсу, хозяин, давай, — вытирая потный лоб, сказал Никита. — На крышу…
— Тёс будет, — ответил Трухин. — Завтра подвезут. А сейчас пока отдохните.
Сибиряки прекратили работу. Егор подошёл к Трухину. Степан Игнатьевич, не один раз уже встречаясь с крутихинцами, невольно выделил среди них Веретенникова, который казался ему чем-то взбудораженным и недовольным. Никита и Влас были с первого взгляда ясны: это вчерашние батраки. Понятен и бубнящий бородатый мужик Тереха. По тому, как настойчиво Парфёнов добивался узнать, нельзя ли жить в единоличности, Трухин ещё на лесобирже понял, что мужик этот один из тех, которые не захотели вступать в колхоз и убежали из дому. "Немало нынче и таких, — размышлял он. — Затронули мы в деревне самый главный корень, а без этого ничего бы и не сделали. Да только плохо, что обидели кое-где середняка". Не из таких ли обиженных Веретенников? И если это так, то как он понимает своё положение сейчас? Три или четыре раза перебрасывался Трухин с ним словами — на лесобирже, в бараке, на лесоучастке, во время штурма на реке. Но это были всего лишь обращения начальника к рабочему. "По душам" не поговорили.