— Был, — ответил парень и стал объяснять: — Там всё колхозникам вперёд делают, а единоличникам после, потом…
— Вона что! — всплеснула руками Агафья и принялась ругаться.
Прежде с этой нуждой в Кочкино ездили, а теперь вот есть и в Крутихе кузница, да оказывается не для всех, а в первую очередь для колхозников.
— А мы-то что же, — возмущалась Агафья, — не люди?
Почему-то стало обидно и Аннушке. Значит, откажут и ей, если понесёт лемеха!.
Утром в день выезда на пашню она привела дочку к Парфёновым. На этот раз Агафья встретила её уже более приветливо.
— Ладно, оставляй, — сказала она. — Ничего… догляжу за ней.
Вернувшись от Парфёновых, Аннушка стала запрягать лошадей.
Когда ещё она жила у Волковых, ей приходилось выполнять мужскую работу, быть около лошадей; она их не боялась. Так и сейчас. Аннушка уверенно запрягала гнедого коня, которого Егор купил у Платона. Чалая кобыла была в пристяжке. А на Холзаном должен был ехать Васька. Аннушка бегала по двору в стёганой тужурке, в широкой юбке и высоких броднях. Васька тоже надел бродни, а на голову обтрёпанный картуз. Аннушка набросила на Холзаного седло. Васька сейчас же подскочил и стал затягивать подпругу. Конь шумно вздохнул, бока у него стали круглыми.
— Надувается, чёрт. Ишь пузо-то распустил. — сурово сказал Васька и ткнул кулачонком коню в живот.
Холзаный одним глазом скосился на Ваську и так же шумно выдохнул.
— То-то, леший! — сказал Васька.
— Ты пошто, сынок, ругаешься? — повернулась к нему Аннушка.
— А что он надувается! — ответил Васька, с усилием затягивая подпругу.
Аннушка наклонилась над телегой, чтобы спрятать улыбку. Бедовым пареньком растёт её сын!
Пока она укладывала на телегу бороны, плуг, необходимые припасы, Васька подвёл засёдланного Холзаного к забору и стал прыгать, стараясь с забора достать ногою стремя. Наконец он изловчился и сел в седло. Стремена у седла оказались высоко подвязанными. Аннушка подошла и подвязала их пониже, проверила, крепко ли затянута подпруга.
— Вот теперь можешь ехать, — сказала она сыну.
Васька сел на коня не с левой, как должно, а с правой стороны. Аннушка ему об этом сказала.
— Ладно уж, — недовольно проговорил он. — Учат бабы мужиков!
И эта мальчишеская грубость ей понравилась.
Васька нетерпеливо ёрзал в седле: ему хотелось как можно скорее проехать верхом по улице. Пускай все видят, как он ездит! Пускай Пашка посмотрит. "Дразнится ещё, что наш тятька убежал"…
— Скорее же, мамка! — крикнул Васька и потянул повод. Холзаный резво пошёл к раскрытым воротам. Лохматый Шарик побежал вслед.
Когда уже были за деревней и Васька всё ещё переживал, как важно он проехал на коне по Крутихинской улице на виду у всех, Аннушка вспомнила, что перед выездом они не посидели пять минут, как следовало по обычаю. "Ладно уж, — со смирением сказала она про себя. — Бог даст, всё хорошо будет".
Но в первые же дни полевой страды ей пришлось очень трудно. По-мужски шагая, она шла за плугом. Тройка лошадей едва тянула его. Васька, сидя верхом на Гнедке, помахивал плёткой, надетой на руку; Гнедко натягивал постромки. В корню шёл Холзаный, а в пристяжке Чалая. Аннушка взмахивала сошным бичом. Пыль клубилась из-под плуга; земля уже начала пересыхать. Плуг прыгал в руках на каменистой полосе. В первый день Аннушка так измучилась, что едва нашла в себе силы устроить Ваське постель и сварить чай.
— Ох, рученьки мои, — жалобно проговорила она, ложась в балагане рядом с Васькой на разостланную старую шубёнку и смотря на свои вспухшие, в пузырях мозолей ладони. А ведь всё только ещё начинается. За пахотой идёт сенокос, а там страда…
Ей так ясно представился длинный ряд дней без мужа, на тяжёлой мужской работе в поле, что она заплакала. С мокрым от слёз лицом она и уснула.
На второй день первая небольшая полоска была вспахана; именно на ней Егор, уезжая, советовал Аннушке посеять пшеницу. Но кто же ей засеет? Аннушка даже за голову схватилась. Кажется, простое дело: надевай на плечо лукошко, полное зерном, и иди-шагай по мягкой, вздыбленной чёрными пластами пашне, разбрасывай из пригоршни зерно и любуйся, как оно летит и, прыгая, падает на чёрную мягкую землю. Благословен труд сеятеля! Но в нём — тысячелетний опыт. Как посеять? Не загустить бы или, наоборот, не сделать посев редким… "Надо кого-нибудь из мужиков попросить… Эх, беда, беда!"