Поэтому в тот момент, когда мы говорим: Отче наш! – в нас должен подниматься голос всех тех, которые, подобно нам – изменники, подобно нам – пали, подобно нам – ушли из отчего дома в страну далекую и, может быть, еще не понимают бедственности своего положения, может быть, еще нуждаются в том, чтобы горе их пробудило, чтобы воспоминание иного времени в них воскресло и они смогли бы тоже двинуться в путь. И это является как бы коренным, абсолютно необходимым условием, потому что Царство Божие – это Царство взаимной любви. Нам не может быть места в Божием Царстве, если в нас остаются безразличие, холодность, отсутствие любви или тем более отвержение другого. И в момент, когда мы называем Бога – Отцом, мы должны усилием веры, усилием воли, усилием всего своего существа признать, что все мы – братья и сестры. Да, есть братья близкие и сестры близкие, есть и далекие, но не нам судить. В начале книги Бытия мы видим, что одного брата звали Авелем, а другого – Каином. Каин убил Авеля, но Авель не противился… И в течение всей истории нашей христианской веры у всякой жертвы, у всякого мученика была власть именем Божиим прощать. Как Христос сказал: Прости им, Отче, они не знают, что творят…
Вот начало, два первых слова, с которыми мы приступаем к нашему Богу и Отцу. И то, что мы будем говорить дальше об имени Божием, о Царстве Божием, о воле Божией, имеет настоящий смысл, только если мы взываем изнутри хотя бы зачаточного сыновства, хотя бы стремясь соединить свою волю с волей Спасителя Христа, свои мысли и чувства с мыслями и чувствами Христа, Сына Божия, ставшего Сыном Человеческим.
Да святится имя Твое: пусть Твое имя, Господи, будет предметом поклонения, пусть это имя будет святыней в сердцах, в мыслях, на устах людей, пусть Твое имя, как пламя, зажигает человеческие души и превращает каждого человека во всем его существе – духом, душой и телом – как бы в купину неопалимую (Исх 3:2), которая горит Божественным огнем, сияет Божеством и остается несгораемая, потому что Бог не питается веществом, которое Он претворяет в Божественную жизнь.
Почему же мы говорим об имени, а не о Боге? Потому что имя – единственное, что нам доступно. В еврейской древности считалось, что имя и тот, кого оно отображает, тождественны: знать имя означало понять самое существо данной твари или, сколько возможно, и Творца. В Ветхом Завете имя Божие не произносилось, оно обозначалось письменно четырьмя буквами {213}, которые мы произносим для удобства как Яхве, но прочесть их, произнести их мог только ветхозаветный Первосвященник, который знал тайну этого имени. И Маймонид, еврейский богослов XII века в Испании, писал, что, когда собирался народ в иерусалимском храме, когда пели Богу и молились Ему, Первосвященник перегибался через край своего балкона и тихо, неслышно ни для кого, кроме Бога, произносил это священное имя, которое, словно кровь, вливалось в эти молитвы, давало им жизнь, как кровь дает жизнь живому организму, и возносило эти молитвы до Престола Божия. Имя считалось чем-то настолько святым, что его нельзя было произнести{214}. Мы знаем, что и в некоторых сибирских племенах Бог не имел имени. Когда они хотели Его обозначить в своей речи, они лишь поднимали руку к небу, указывая, что это Тот, имя Которого нельзя произнести и Который превыше всего.
Имя действительно может слиться с существом: не то имя, которое мы знаем друг за другом, клички, а какое-то более глубинное имя, то, о котором говорится в книге Откровения (Откр 2:17). Этим обозначается неповторимость нашего отношения с Богом, неповторимость той связи, которая есть у каждого из нас с Богом. Мы для Него единственны и неповторимы, у каждого из нас в премудрости Божественных глубин есть имя – может быть, то самое слово, которое Бог произнес, когда любовью нас вызвал к бытию, и которое откроется перед нами как эта наша единственность и неповторимость в Его глазах, в Его сердце.
Имя имеет еще одно, более практическое значение. Имя – это единственный способ обозначить предмет, зверя, человека, даже Бога. И как бережно мы относимся к имени тех людей, которых мы любим, которых почитаем! Никто из нас не позволит, чтобы кто-нибудь шуточно или унизительно, грязно произнес имя любимого, почитаемого нами человека. Это нас взорвет, возмутит, мы этого не допустим! А вместе с этим как легко мы допускаем в своей речи легкомысленное, пустое, а порой даже кощунственное употребление имени Божия. Как легко мы восклицаем Его имя, и как нечутки мы к тому, что порой вокруг нас употребляется Его имя шуточно или унизительно.
