Чем дольше Томас двигал бедрами с осторожностью и практически нежностью, тем быстрее Ньют привыкал к этому, тем приятнее это для него становилось и тем охотнее начинал он насаживаться самостоятельно, попутно теряясь в постоянных «быстрее…», «черт, еще…». Воздух в комнате накалился, будто кипяток, что растекался по венам после прикосновения, выпарился из тела. Томас, красный, скользкий от пота с макушки до пят, толкался быстрее, бедра их шлепали друг о друга, и имя Ньюта в потоке неразборчивого рычания, перемешанного со стонами, повторялось настолько часто, что язык будто завязывался в узел и коверкал буквы и слоги на все лады.
В какой-то момент Ньют отнял от щеки горячую влажную руку Томаса, накрывая ее своей, и обхватил этим неуклюжим переплетением член, нуждаясь именно в таких прикосновениях, желая кончить уже наконец, чтобы справиться с истомой, отдающей сладкой болью. Он провел один раз, второй, снова потонул в собственном стоне, когда Томас пальцем прошелся по головке и задал нужный ему ритм. Именно последние минуты показались Ньюту приятными до безумия, до помутнения в глазах и расплывчатых силуэтов, до чертовых звездочек, фейерверками стреляющих прямо в затылок. Он осыпался этими самыми звездочками, растекся по кровати в попытках восстановить дыхание, и гладил по голове Томаса, улегшегося ему на грудь.
— Твою же мать, — пробурчал Томас, снова переплетая те самые руки.
***
— Чай, кофе? — Томас улыбнулся Ньюту, который, перерыв основательно кучу одежды, разбросанной по спальне, появился в гостиной, облаченный в длинную футболку и явно тесные чужие боксеры.
Ньют невразумительно дернул головой. Проковылял вразвалочку, словно ступая по углям, к стойке — видимо, к уже привычной нездоровой ноге прибавилась и саднящая боль в заднице, поэтому ходить стало еще труднее — и приземлился на стул, слабо поморщившись.
— Покрепче нет ничего? — с сомнением спросил он, положив голову на кулак. Томас цокнул, задумавшись. Как будто где-то в закромах у него могла остаться бутылка виски пятилетней выдержки.
— Не-а, — Томас пожал плечами. — Я вообще-то стараюсь не пить много.
Ньют с пониманием кивнул.
— Тогда давай чай, — он помолчал, сверля взглядом спину Томаса, кружившую вдоль подвесных кухонный ящичков. Парень доставал то одно, то другое, читал надписи на упаковках, едва-едва шевеля губами, отставлял что-то в сторону, что-то перекладывал на стойку. Достал два стакана с разводами капель на прозрачных стенках, бросил в них по пакетику, попутно выдергивая из розетки плюющийся паром электрический чайник, который только что щелкнул, выключившись. — Только вот я одного не понял, — Томас остановился и напрягся — рука его повисла в воздухе, не дотянувшись до чайника. Ожидал, что Ньют собирался сказать, наверняка догадываясь, о чем пойдет речь. — Какого хрена это было?
Томас все-таки обернулся, ухватив чайник за широкую пластиковую ручку. Ньют положил на столешницу руку датой вверх и осмотрел ее, будто впервые увидев.
— Минхо говорил, что такое может быть, — на этих словах Ньют недоверчиво хмыкнул, кривя уголок губ. — У всех по-разному. Так что? — Томас налил в чашки кипяток, опасливо ежась: слишком отчетливо вспоминалась нестерпимая боль, вызванная прикосновением. И, каким бы смешным это ни казалось, горячая вода отныне всегда будет напоминать ему об этом вечере — Томас знал наверняка. Поставив чай на столешницу и уселся напротив Ньюта, наматывая ниточку от пакетика на палец и тем самым себя успокаивая. — Все еще не веришь?
Ньют цокнул, навалившись головой на ладонь и улыбнувшись снисходительно.
— Так и знал, что спросишь, засранец, — он притянул к себе чашку, бросил туда кубик сахара и принялся разглядывать, как тот рассыпается белой полужидкой массой на дно. — Я… я не могу точно сказать. Из-за истории с матерью и… одного случая (ныл я в тот вечер именно из-за него, не буду рассказывать сейчас) я как-то стал уверен, что все это чушь. С самого начала меня преследовал страх ошибиться, как она, который перерос в обыкновенный скептицизм — с этим я уже из принципа не хотел расставаться, — он снова улыбнулся, как будто заканчивая пересказывать сказку с приторно счастливым концом, — а теперь я даже не знаю, что и думать. Может, и неспроста это все болело, и мы с тобой реально уготованы друг другу судьбой… — Ньют поймал на себе внимательный взгляд, — но я до сих пор уверен, что ко всему… этому мы пришли сами. Безо всей этой галиматьи с соулмейтами. Я влюбился в тебя, ты в меня. Все просто. И цифры на руках тут были не при чем.
— Так даже лучше, — мечтательно заметил Томас, который все не осмеливался отпить горячий, дышащий в лицо паром напиток. — Красивее, что ли. Ну, за нас? — он поднял свою чашку, вытянул руку с ней чуть вперед. Ньют сделал то же самое и стукнул одним стеклянным боком о другой.
— Ага. За нас.
Правда, чай не остыл совсем, и прикоснуться к нему губами, искусанными, измятыми, исцелованными, оба они не особо хотели.
