Телефон Томаса назойливо тренькнул и зазвенел незамысловатой мелодией ксилофона. Брюнет вытянул шею, глядя на номер, обозначенный как «МАМА», удивленно вытаращил глаза и провел по экрану пальцем. Ньют, заметивший четыре заглавные буквы, вскинул брови: последний раз мать пользовалась функцией звонка для общения с ним, когда снова пересеклась с его отцом. Хотя и тогда посчитала, что сообщения по электронной почте вполне достаточно для объявления столь радостных известий. Томас не распространялся никогда, какие отношения были с матерью у него, и потому Ньют не мог не заинтересоваться.
Томас вышел из-за стола и плюхнулся в кресло — колени его при этом полностью закрыли лицо. Сперва он отвечал ей коротко, дежурно. «Да, мам. Нет, мам. Хорошо, мам». Но вскоре женщина, чей звонкий голос просачивался сквозь динамик и механическим шипением, непохожим на членораздельную речь, доносился до ушей Ньюта, спросила нечто такое, от чего Томас мгновенно зарделся и засмущался, переводя взгляд со своих ног на Ньюта и обратно. Томас закрыл отверстие микрофона ладонью и прохрипел едва слышно, но так, чтобы Ньют мог различить:
— Могу я ей про тебя рассказать? — Ньют кивнул. — А на громкую связь поставить?
Ньют протестующе замахал руками, но Томас, похоже, спрашивал лишь из вежливости, на деле намереваясь поступить по своему усмотрению. Он тыкнул в экран пальцем и опустил руку с телефоном.
— Как у вас дела, Том? — вечно жизнерадостный мамин голос разнесся по комнате, отчетливо выделяя это самое «вас» на фоне других слов. — У тебя и Ньюта все хорошо? О, я не забыла его имя, представляешь?! Значит, все точно должно быть хорошо.
Томас закрыл свободной рукой лицо, избегая испепеляющего взгляда — Ньют, казалось, лазерами вот-вот начнет стрелять. Блондин, может, и не слишком удивился, узнав, что Томас говорил о них двоих с мамой — она все-таки родной, самый близкий человек, имеет право знать, — но явно не ожидал, что сейчас, в эту минуту, им будут задавать подобного рода вопросы. На которые он хоть и мог теперь ответить утвердительно, но все же постеснялся бы.
— Да, — Томас выглянул из-за коленок и ладони и улыбнулся Ньюту, — у нас все прекрасно, — он поманил Ньюта пальцем к себе, и тот, не зная, чего ожидать, послушно подошел и присел на подлокотник дивана. — Он сейчас со мной.
— Ах, пра-а-а-авда? — воскликнула женщина. — Как же я рада, солнышко, Господи, как я рада! Передай ему привет от меня!
Томас уворачивался от диванной подушки, метившей ему в лицо.
— Он счастлив его получить.
— Помнишь, я говорила тебе, что ваша история ну никак не может плохо закончиться? — Ньют, оставив в покое подушку и по-хозяйски навалившись Томасу на плечи, внимательно слушал. Ему уже нравилась мама Томаса, даже если он не обмолвился ни словом и ни о чем с ней не рассказывал. Безграничная любовь к сыну чувствовалась в ее голосе, очаровательном смехе и всех этих обрадованных возгласах и умилительных комментариях. Нет, Ньют не завидовал. Ему просто этого не хватало. Ведь его мать, поглощенная в свою якобы утерянную любовь, не находила ни времени, ни сил, ни желания выражать никакие чувства к нему. Если те, конечно, вообще существовали.
— Мам, давай не будем… — попытался остановить ее Томас, чьи глаза все еще упирались в голые колени и стеснялись встретиться с глазами Ньюта.
— В каком смысле «не будем»? Я не могу за вас порадоваться? Все, Том, — будь она здесь, в этой комнате, она точно топнула бы ногой. — Я бронирую билет на самолет и лечу к вам на Хеллоуин. Если не получится, то на День благодарения буду точно. — Томас попытался было возразить, но его остановили. — Я тебя уже почти двадцать три года знаю! Пока я сама не приеду, ты так и будешь откладывать мое знакомство с любовью всей твоей жизни! — последнее она произнесла лишь в шутку, это читалось в голосе. Но Ньют все равно немного умилился и шепотом назвал Томаса маменьким сынком. В хорошем смысле.
— Ма-а-а-м, я не думаю, что Нью… — Томас умолк: к губам его прижался указательный палец. Ньют сначала помотал головой, а потом несколько раз кивнул, добавляя шелестящее «Пусть-пусть. Я буду только рад», — Ладно. Приезжай.
— Ты мне еще одолжения делаешь? — шутливо возмутилась мама. — Тогда останусь до Рождества, и вы не сможете творить друг с другом всякие непристойные вещи.
— Мама! — Ньют беззвучно захохотал и повалился на диван. Внезапно насторожился, прислушиваясь, и, резко вскочив, ушел в прихожую, где на комоде остался его мобильный. Томас проводил его взглядом, слегка нахмурившись, но мама вновь увлекла его разговорами, расспрашивая уже о чем-то другом. Томас прирос к креслу, прислушиваясь. На нижних этажах орала музыка, орала безбожно громко и оказалась на редкость дерьмовой и надоедливой — такого рода композиции слушаешь пару раз и забываешь быстро, стоит тем выйти из моды и сползти вниз по строчкам чартов. Она вибрировала в стенах, барабанила невидимыми пальцами в дверь, норовила выбить стекла. Ньют так и не появился. Никаких отзвуков жизнедеятельности из другой половины квартиры не доносилось.
