«Ты ведь понимаешь, да, что сейчас я далеко не в самом лучшем состоянии, чтобы такое обсуждать?! Я волнуюсь за обоих. ОБОИХ. И я НЕ СОБИРАЮСЬ выбирать между ВАМИ».
Нарастание материнского гнева легко отслеживалось по все удлинявшейся веренице написанных заглавными буквами слов. Каждая фраза отдавалась у Ньюта в голове быстрым, не дольше миллисекунды, но очень отчетливым стуком, звяканьем — целым набором разнообразных звуков, всасывающихся в кровь. К концу предложений Ньют начинал ерзать и дергаться, будто бы уворачиваясь от невидимых стрел, пронзающих экран с дальней заокеанской стороны и намеревавшихся проткнуть ему череп.
«Ты хоть понимаешь, КАК ЭТО ТЯЖЕЛО? КОГДА ТОТ, кому ты уготована СУДЬБОЙ, использует тебя, но ты НИЧЕГО НЕ МОЖЕШЬ ПОДЕЛАТЬ, потому что слишком сильно любишь его? Когда единственный сын спрашивает, кого я люблю больше?»
Ньют снова заерзал. Кто-то — этот «кто-то» молчал, намеренно себя не выдавая, — остановился у двери, робко стукнул по ней костяшкой, подергал ручку, словно бы надеясь, что она открыта, но уходить все же не собирался. Будь это Минхо, он точно выдал бы пару фразочек, Тереза задала бы несколько вполне ожидаемых вопросов, а вот Томас, понимавший прекрасно, что уединяться без причины посреди разговора Ньют не стал бы, продолжал бы молча топтаться снаружи, боясь, что чересчур назойливым стуком или вопросами только накалит атмосферу. Но напряженность его ожидания ощущалась даже здесь, в тесной пыльной комнатушке. И к волнению, и без того Ньюта переполнявшему, добавилось еще и Томасово — совершенно ненавязчивое, в какой-то мере робкое, и противиться ему было невозможно.
Ньют отложил телефон. Поднялся, потянул язычок щеколды вправо и, пропустив Томаса внутрь, за спиной которого не было больше ни Минхо, ни Терезы — азиат, видимо, повез девушку обратно в офис, выкраивая тем самым несколько лишних минут для уединения (словно им времени на это всегда не хватало). Томас приземлился в кресло-мешок напротив Ньюта, вытянув затекшие ноги, и поморщился, стряхивая с коленок пыль. В глазах — снова немые вопросы, легко угадываемые и понимаемые. Ньют молча вскинул вверх указательный палец, требуя еще пару мгновений, чтобы закончить чтение. Снова уткнулся в экран, щурясь словно от внезапно выявившейся близорукости, и нахмурился.
«Я устала. Ньют. Правда устала. Ты презираешь меня за то, что никогда не могла быть для тебя хорошей матерью. Он, наверное, обо мне приблизительно такого же мнения, раз я ношусь за ним, как сумасшедшая. Но я не знаю, что с собой поделать. Не знаю, честно. Я бы ни за что не позволила так к себе относиться, но… позволяю почему-то. Так само получается. Как будто я не могу управлять собой. Я знаю, ты меня никогда не поймешь, с твоей-то идеологией, но и не буду винить тебя в этом. Можешь ненавидеть меня, говорить всем и каждому, какая плохая я мать, и я не обижусь, постараюсь не обидеться, потому что это же ведь правда, да? Я вымотана. И прости, пожалуйста, что для меня это было важнее тебя.»
Дальше читать Ньют уже не мог, хотя в письме проглядывало много чего. Все те же извинения в огромных количествах. Никакого капса. Мама наверняка плакала, когда писала это, и Ньют чувствовал, ощущал всеми клеточками тела, что ответ на заданный им вопрос нашелся во время написания именно этих строк, не тех, в начале, пропитанных истерией. И он приблизительно догадывался, какой ответ бы получил, если бы мама не боялась его написать. Выбирать она никогда не умела и не любила и оттого раздражалась всегда, порой до смешного раздражалась, а Ньют заставил ее это сделать.
Томас смотрел на него испытующе, наплевав на то, что через десять минут ему нужно быть уже в книжном. Ньют поднял на него глаза, вслепую набирая сообщение на наизусть выученной клавиатуре и нажимая на «отправить»:
«Я помогу тебе. Обещаю».
— Я… маме писал, — прозвучало это как оправдание. Будто Ньют натворил что-то ужасное, а разгневанный Томас требовал объяснений. — Думаю, Тереза права все-таки. Ее надо оттуда вытаскивать.
***
