Четыре женщины-зомби окружили Лену и через половину здания отконвоировали в большое квадратное помещение, подозрительно похожее на зал для жертвоприношений. С уже знакомым рубленым интерьером и открытым огнем в низкой каменной чаше, тоже квадратной.
У чаши ждали трое — Сушеный Брат, Здоровяк и еще один надзирающий помоложе, которого Лена не рассмотрела. Взгляд плавал, отказываясь фокусироваться, каждый шаг босыми ступнями по ледяному камню отдавался тяжкой болью в затылке. Сознание туманилось, даже страшно уже не было.
До тех пор, пока ее не поставили на колени в воду, едва прикрывающую дно мелкого каменного бассейна, прямо напротив пламени в чаше. Пламя мелко трепетало от неосязаемых сквозняков, тянулось вверх, образуя рваный овал, который смахивал на лицо — огненное лицо с глазами и ртом. Может, в кружку воды подсыпали галлюциноген?
Сушеный Брат протяжным речитативом затянул что-то о свете Истины, проницающем мрак обмана, лицемерия, зла и коварства, и Лена поняла, что не может отвести взгляд от огненного лика. Спичечные головки зрачков смотрели ей в душу, и душа билась в незримых силках белой сияющей птицей, а вокруг все пылало, превращаясь в уголья. Лена ждала, что и легкие крылья вот-вот займутся по краям — потом птица вспыхнет и сгорит дотла.
Интересно, мелькнула отрешенная мысль, что сделают надзирающие, когда узнают, что перед ними пришелица из другого мира?
Птица-душа билась среди огненных волн, ее тонкий силуэт подернулся светлой каймой, становясь все прозрачней.
Вдруг тень легла на опаленные жаром крылья, а пламя водворилось на место — в чашу. Перед Леной щитом развернулась серебристая завеса, словно распыленная в воздухе пленка амальгамы. На ней прочертился темный человеческий силуэт, заслонив птицу от медного взгляда Сушеного Брата.
Лена снова начала чувствовать реальность: ледяную воду, в которой сидела, боль в коленях, ломоту в спине. По ту строну пламени слышались торопливые шаги, приглушенный шепоток…
Ее подняли — в онемевшие ноги тут же вонзались тысячи иголочек — и скорее отволокли, чем отвели куда-то вниз, в комнатушку, смахивающую на спортивную раздевалку. Заставили натянуть серое мешковатое платье — прямо на голое тело, обуть грубые, не по размеру, туфли. За это время Лена достаточно пришла в себя и до входной двери доковыляла без посторонней помощи.
За дверью лил дождь. Каменный двор блестел влагой и чернел пятнами грязи, мутная лужа под самым крыльцом шла пузырями, как кожа мурашками. Но хмурый день показался Лене невыразимо прекрасным, а сырой воздух — упоительно свежим. В водяной дымке блестела мокрым лаком знакомая родда, перед ней стоял угрюмый Дион в длинном дождевике с капюшоном.
В одно мгновение он оказался рядом, укутал Лену таким же дождевиком и подхватил на руки. А через две минуты они уже сидели в теплом сухом салоне родды на уютном диване с синей обивкой. У Диона нашелся дифен, способный высушить влажную одежду, и что-то вроде термоса в кожаной оплетке, в котором плескался горячий липовый чай. Лена сходу ополовинила термос, прислонила ноющий затылок к мягкой спинке и подумала, что наверняка ужасно выглядит.
— Это был ты? — прошептала она, удивляясь, как трудно ворочается во рту язык и плохо слушаются губы. — Тень на серебристой пленке.
— Тень на пленке? — Дион, должно быть, решил, что Лена бредит.
— Неважно. Забудь, — она попыталась пригладить волосы. — Почему меня отпустили?
— Я был у короля и говорил с Иэнной. Княжна убедила Лаэрта отдать тебя под мой присмотр. При условии, что он поставит тебе печать. После свадьбы, — Дион обнял Лену за плечи и, морщась, словно от зубной боли, прибавил: — Прости. Я не должен был оставлять тебя одну.
Лена на миг провалилась в темноту и с усилием вернулась обратно. Пробормотала:
— Ладно. Все равно бы они до меня добрались. Сколько прошло времени?
— Почти двое суток.
Всего-то? Она думала — больше. Надо было о многом спросить, но темнота манила, и сопротивляться ее зову не было сил.
— Слушай, я там не спала. Так что сейчас отключусь. Доедем, разбудишь, ладно?
Она уронила голову Диону на плечо и перестала удерживать уплывающее сознание.
Сон навалился бетонной плитой. Лена тонула в огненном море, но было почему-то не горячо, а холодно, очень холодно. Над медными волнами порхала цапля, и Лена знала, что жива, пока та ускользает от щупалец пламени. В черноте над морем явился огненный лик, разинул рот, норовя проглотить цаплю. Рот вырос до размеров вселенной…
Лена проснулась задыхаясь. В своей спальне. То есть в спальне Леннеи, поправилась машинально. За окном серели мягкие сумерки. Лена прикрыла глаза, чувствуя, как успокаивается сердце. Было до жути приятно лежать на шелковистых, пахнущих свежестью простынях, в тонкой рубашке под мягким одеялом. И плевать, кто ее переодевал и кто нес на руках из родды — так аккуратно, что она не проснулась… Хотя нет, не плевать. Но ему знать об этом совершенно не за чем. Лена слабо улыбнулась и снова провалилась в сон. На этот раз — до утра.
