Царь Дариан полностью

Исаак провел эту ночь, то опаляемый надеждой, то леденимый ужасом. Временами ему представлялось, что мятежники (а другого слова для тех, кто готов был восстать против законной власти, он не находил) мало-помалу начинают расходиться; тогда в глазах у него мутилось от страха и сердце переставало биться. Потом ему казалось, что нет, не расходятся, даже, может быть, наоборот, несколько прибавилось, и ему немного легчало. Но снова хлопала дверь притвора, один или двое за какой-то надобностью направлялись во двор – и опять бросало Ангела в пучину отчаяния, и чувствовал он только свое гибельное одиночество. В конце концов он обратился к кому-то с усердной просьбой, и ее исполнили: крепко заперли двери храма, разожгли светильники. После этого он немного успокоился.

Едва начало светать, в двери застучали. Исаак почувствовал, как оборвалось сердце. И с тоской подумал, что надо было броситься на меч раньше, когда был один, теперь же, в толпе, он не мог себе этого вообразить.

Долго кричали, выясняя, кто ломится. Оказалось, подкрепление.

Еще через пару часов в храме Святой Софии и вокруг, выплескиваясь на Августеон, собралось едва ли не все мужское население города. Были здесь люди по-настоящему вооруженные: и с мечами, и со щитами, и в латах, – но по большей части руки отягчали колья, дубины, деревянные заготовки, наспех схваченные в мастерских.

Общее брожение продолжалось, то усиливаясь, то стихая. Оно, разумеется, должно было чем-то разрешиться. Но почему-то никак не наворачивались ни на чей язык последние слова, которым предстояло придать окончательный смысл происходящему, оформить его, превратить сумятицу в решительное волеизъявление.

Как вдруг и впрямь появился ликтор: он принес небольшую грамоту, писанную царской рукой и гласившую всего лишь следующее: «Что сделано, то сделано; казни не будет».

Все возликовали. Ангел обессиленно, с кривой и странной улыбкой опустился на пол – от радости его не держали ноги.

И в эту секунду что-то ударило Афанасия.

Чувствуя жар и озноб, он, доселе не проронивший звука, закричал вдруг изо всей силы на весь храм, закричал пронзительно, сам удивляясь, зачем он это делает и откуда взялись у него в горле эти дикие слова:

– Царем Исаака Ангела! Пусть будет царем!

После мгновения оторопелой тишины церковь взорвалась ревом, криками, хлопаньем в ладоши.

– Царем Ангела! – летело под вечные своды святой Софии. – Ангела царем! Многая лета! Присягнем, братья! Царем Исаака!..

Побежали за патриархом – не нашли (если бы он был здесь, то и раньше бы явился, чтобы пристыдить оглашенных). Зато обнаружилось несколько священников младшего чина. Эти стали отнекиваться: дескать, им не позволено, и все тут, нужно ждать Каматира, такое дело может решить только сам патриарх, и никто иной.

Однако к старшему из них приступили не на шутку, посыпались угрозы. В конце концов он обреченно перекрестился, махнул рукой и велел двоим идти за ним. Повалили толпой. Священник обернулся и крепко обругал энтузиастов; тогда выделили, как и было сказано, двоих.

Минут через пять посланцы вернулись с длинной деревянной лестницей. Иерей распорядился поставить ее за таинственной трапезой, приказал держать крепче, подобрал рясу и с кряхтеньем полез. Поднявшись к самому потолку, он снял с крюка висевший там венец Константина Великого. И стал спускаться, держа его в правой руке, а за перекладины хватаясь левой.

Ангела уже выталкивали к нему.

Ангел упирался. Ему не хотелось быть царем, не хотелось венчания: это дело представлялось ему решительно невозможным. Ему казалось, что все это происходит с ним во сне, а не наяву, и он боялся проснуться. И еще он думал, что, если Андроник узнает, как неразумно он согласился отнять трон у него, у настоящего царя, гнев его окажется стократ ужасней: тогда уж Исааку точно не избежать гибели, какие бы грамоты ни слал базилевс!..

Между тем, пока Исаак вырывался из объятий толпы – его держали за руки, растягивая так, словно распинали, – к оставившему лестницу иерею подскочил Иоанн Дука.

– На меня! – захрипел он, срывая шапку с головы и подставляя священнику лысину. – Возложи на меня! Видишь, он не хочет – я буду!

Но чернь, разглядев его плешь, сияющую при свечах, будто полная луна, возмущенно взвыла.

– Хватит нам плешивых! – орал кто-то.

– Опять старик? – вопил другой.

– Уйди, уйди! – голосил третий. – Оттащите его от греха подальше!

Никто не хотел, чтобы ими снова управлял плешивый старец; кричали, что они слишком много зол потерпели от лысого Андроника, чтобы еще хоть когда-нибудь согласиться на такое; и что все здесь гнушаются тем, кто близок к смерти, особенно если у него длинная борода, разделяющаяся на две половины, каждая из которых оканчивается острием: такая была у Андроника – и у Иоанна Дуки, как на грех, была точно такая же.

В конце концов Исаак смирился.

Священник держал над ним венец и читал молитву, а он, склонив голову, вторил ему своим бормотанием.