Царь Дариан полностью

Что касается той одинокой, пущенной Андроником стрелы, то она не встретила на своем пути ни кольчуги тавроскифа, ни железных лат крестоносца, ни иных серьезных доспехов, пробив которые смогла бы доказать, что ее сделал настоящий мастер, совсем не от нечего делать добивавшийся ее смертоносной красоты.

Ей попался только тонкий шерстяной гипатий да хитон. Прошив их и даже не заметив, что они, возможно, пытались препятствовать ее движению, она пронзила сердце Афанасия Патрина и еще на две ладони вышла из-под его левой лопатки.

Люди на площади собрались совсем не книжные, Афанасия никто не знал, но и смерть безымянного, неведомого им соратника до крайности взбесила тех, кто ее видел.

Именно после случившегося толпа очертя голову ринулась на приступ Карлейских ворот.

Тело Афанасия отнесли обратно в Святую Софию, и до следующего утра он пребывал в Великом храме, в храме Премудрости Божией. Если вдуматься, так везет далеко не каждому; добрый христианин судьбе Патрина может только позавидовать.

Отпевали его всю ночь и очень неспешно: все равно все были заняты Большим дворцом и долго не находилось человека, который смог бы определенно сказать, кто сей, к какому семейству принадлежит, где его дом и родные.

Но утром толстый мясник Куприян узнал в покойнике своего соседа, каллиграфа Афанасия Патрина.

Тогда его снова положили на носилки и отнесли туда, откуда он вышел живым около суток назад, когда решил заглянуть к Исааку Ангелу: тот заказал ему новую копию жития царя Дариана и Афанасий хотел обсудить с ним кое-какие финансовые вопросы.

Книга осталась незавершенной. Что касается Исаака Ангела, то он, судя по всему, и думать забыл о своем заказе (принимая во внимание новые обстоятельства его жизни, это было вовсе и не удивительно).

Когда подступила нужда, Феодора за бесценок отдала недоделку отцу Паисию – тот заглянул помолиться с ней за упокой души ее несчастного мужа и между делом поинтересовался, сильно ли тот продвинулся в последней своей работе.

Довольный покупкой, отец Паисий даже пренебрег некоторыми намеченными на тот день делами. Добравшись до дома, он переоделся, съел пару ломтей хлеба, закусил сыром, выпил чашу вина и сел за стол, предвкушая радость.

Для начала он еще раз неспешно просмотрел все с самого начала. На некоторых страницах подолгу задерживался, качал головой, словно не мог поверить, что искусство каллиграфа может достигать таких высот, а то еще крякал от удовольствия, когда попадалась особенно яркая и живая миниатюра. Пролистав больше половины, снова с сожалением отметил, что последние страницы зияют лакунами – Афанасий не успел заполнить своей чудной живописью приготовленные для нее рамки.

Отец Паисий хмурился и с сожалением вздыхал. Добравшись до конца, он снова налил себе вина и некоторое время сидел, качая головой и что-то горестно пришептывая.

Когда допил, его несколько успокоила мысль насчет того, что, если бы Афанасий завершил труд, книга стоила бы раз в десять дороже.

Вздохнув и утерев нечаянную слезу, он перекрестился, вернулся к началу и принялся за неспешное чтение.

Я, грешный монах Николай, по милости Божией завершил составление этой книги 10 мая VII индикта 6502 года от сотворения мира. Рассказано в ней житие царя Дариана, славного язычника: и справедливое царствие его, и война с алаванами, и приключения его, и страдания, и падение Дарианского царства. А также то, как размышлял он о судьбе времени, и стал аскетом, и жил на утесе, а когда обратился в камень, руцей Божией был вознесен на небо. Я молю всех читателей помянуть меня, грешного монаха Николая, чтобы встретил я сострадание во дни Страшного суда. Рука писавшего сгниет в могиле, написанное останется на долгие годы.

Царь Дариан был царем Дарианского царства.

При рождении его нарекли Флатианом. Но с давних времен все цари Дарианского царства должны были носить имя Дариан – и при восхождении на престол он стал им.

Господь много ссудил ему от рождения: Дариан был высок ростом, статен, хорош собой, умен и во всем проницателен. В его характере довольно находилось как твердости, подобной алмазной грани, так и мягкости нежнее лебединого пуха, и он по мере надобности сочетал их, руководствуясь разумом, чтобы достичь своих целей.

Брови у него были не нависшие и не грозные, но и не вытянутые в прямую линию, а изогнутые, выдающие гордый нрав мужа. А синие глаза, не утопленные, как у людей коварных и хитрых, но и не выпуклые, как у людей распущенных и не способных совладать со своими желаниями, сияли мужественным блеском. Все его лицо было выточено, как идеальный, проведенный из центра круг, и соединялось с плечами крепкой и не чересчур длинной шеей. Грудь вперед слишком не выдавалась, но впалой и узкой также не была, а отличалась соразмерностью.