Царь Дариан полностью

Оружейные палаты тоже опустели – казалось, по ним прошелся страшный ураган, такой же, что бушевал за стенами дворца, только уж этот явно исходил не от Господа, а от вековечного врага и Его, и рода человеческого: он был способен поднимать железо.

Грабеж простерся и на храмы царского дворца: сорвали украшения со святых икон. По слухам, похитили даже священнейший сосуд, в котором хранилось письмо Господа, собственноручно написанное Им к Авгарю…

Что касается преследования Андроника, то оно оказалась весьма недолгим, потому что разыгравшаяся ночью буря силой развернула его корабль и погнала назад к столице.

Может быть, если бы царская трирема не блистала всем, чем только можно, если бы золото не сияло, а пурпур не горел даже на их веслах и парусах, она могла бы остаться незамеченной.

Но при первых лучах рассвета ее распознали, кинулись вдогон и взяли на абордаж. Андроника схватили, связали и вместе с женщинами бросили в лодку. Он уже ничего не мог сделать силой, но и теперь еще пытался выйти из положения с помощью своего ума, образованности и дара говорить складно и увлекательно. Даже в этих печальных обстоятельствах Андроник нашел случай привести слова апостола Павла, сказав своим поимщикам: «Ангел Бога, Которому принадлежу и Которому служу, явился мне в эту ночь и сказал: Не бойся, Павел! Тебе должно предстать пред кесаря, и вот Бог даровал тебе всех плывущих с тобою».

Затем, употребляя в дело старинные выражения, на слух простого человека звучащие наиболее убедительно, он рассказывал, к какому высокому роду принадлежит, насколько именитее иных по происхождению, как счастлива была его судьба и не бедственна жизнь, хотя и в ней находилось место и бегству, и ссылке, – и как печально его нынешнее несчастие.

Однако напрасны были все эти затеи, тщетны выдумки изобретательного, изворотливого Андроника. Бог явил ему свой гнев, и не нашлось у Андроника средства к спасению.

Некогда гордую шею заключили в железный ошейник с двумя тяжелыми цепями, на каких держат львов, ноги заковали в кандалы и отправили в тюрьму Анема, что близ дворца.

Спохватившись, повели к царю Исааку – но царь Исаак не оказал ему даже мало-мальской милости.

Когда тащили назад, те вельможи, что несколько дней назад пресмыкались перед ним и были готовы приговаривать невинных к любой казни, осыпали его ругательствами, хлестали по щекам и пинали.

Затем Андроника отдали на всеобщее поругание. Простолюдины выщипывали ему бороду, вышибали зубы, рвали остатки волос на голове. Женщины били его кулаками по лицу, и особенно неистовствовали те, чьих мужей он лишил зрения или умертвил. А кто-то секирой отрубил ему правую руку почти до середины локтя.

Полумертвого, его отобрали у толпы и снова бросили в тюрьму без пищи и питья. Но спустя несколько часов приступили заново: вытащили, вывели к солнцу, выкололи левый глаз, посадили на паршивого верблюда и с ликованием и торжеством повезли по городу.

Гладкая, как яйцо, голова его была вовсе не покрыта, тело же кое-как пряталось под коротким рубищем.

Жалкая это была картина, и кто имел хоть сколько-нибудь нежное сердце, способное почувствовать чужую боль, не мог сдержать слез.

Но глупые и наглые жители Константинополя, сбежавшиеся на бесплатное зрелище, – особенно колбасники, кожевники и все те, кто обычно целыми днями сидит в своих мастерских, занимаясь починкой сапог или добывая пропитание иголкой, – нисколько не думали о том, что еще недавно этот человек был их царем, украшался царской диадемой, а они, простые люди, прославляли его как спасителя и приветствовали благопожеланиями и что все они когда-то присягнули ему на верность и преданность.

В безотчетном увлечении они с бессмысленным гневом нападали на Андроника – и не было зла, которого бы ему не сделали.

Одни колотили его по голове палками, другие пачкали ноздри скотским пометом, третьи, намочив губку человеческими извержениями, выжимали ему на лицо.

Тот поносил срамными словами его мать и отца, этот колол в бока острым колом. Были и такие, что бросали в него камни и называли бешеной собакой. Одна распутная женщина, спешно принеся из своей кухни горшок, облила его кипятком.

Словом, не было никого, кто бы не злодействовал над Андроником.

Приведя на ипподром, его стащили с жалкого верблюда, чтобы повесить за ноги между двух столбов – тех, что стоят подле медных статуй разъяренной волчицы и злобной гиены, готовых броситься друг на друга.

У Андроника еще оставались силы и для терпения, и для мужества, и для ясного сознания. Обращаясь к толпе, он говорил только: «Господи помилуй!» и «Для чего же вы еще ломаете уже сокрушенный тростник?».

Один злодей вонзил длинный кинжал ему в горло, но так, чтобы он умер не сразу. А кое-какие латиняне хвастали своим искусством, пробуя на нем, чей меч острее.

В конце концов царь Андроник мучительно испустил дух.

Перед самой смертью он с трудом поднял правую руку, словно чтобы провести ею по устам, но ведь она была обрублена, так что многие подумали, что он хочет напоследок насосаться еще сочившейся из нее крови.