Царь Дариан полностью

Пешего Дариана еще можно было с кем-то сопоставить, но когда он садился на коня, то представлял собой ни с чем не сравнимое зрелище: его статная фигура возвышалась в седле, будто статуя, высеченная из мрамора искусным ваятелем. Куда бы ни нес его конь – широким махом в гору или, горбясь и кидая задом, под уклон крутого ущелья, – царь Дариан держался в седле твердо и прямо.

Глядя на него, всякий понимал, что перед ним замечательный воин, и так оно и было: с тех пор как ему исполнилось семнадцать, царь Дариан отважно и умело сражался почти в двух десятках турниров, и какими бы ни были правила схваток – на копьях, на мечах или врукопашную, – он из каждой выходил чистым победителем.

Хорош он был и в главном храме своей столицы, городе Дараш, когда, окруженный жрецами и музыкантами, осенял своим присутствием службу, посвященную Богу Единому и Вечному, девятьсот девяносто девять имен которого покрывали огромный купол столь изощренной вязью письмен, что тот, кто не был силен в дарианской грамоте, искренне полагал, что это всего лишь причудливые узоры, призванные решить некоторую задачу исключительно орнаментального, а не духовного характера.

Но наиболее внушительно и грозно выглядел царь Дариан, когда сидел на своем царственном троне. Трон стоял на возвышении, к которому вели широкие ступени, в особом обширном зале, называемом Зеленым, ибо и стены его, и пол, и сводчатые потолки были облицованы пластинами благородного берилла.

Еще дед Дариана измыслил сделать Зеленый зал таким, чтобы всякий, в него вошедший, чувствовал трепет и смирение, отец продолжил, а сам Дариан завершил начатое. Призванные из Индии маги соорудили хитроумную систему зеркал. Свет в них плыл, и слоился, и мерцал, и то почти совсем гас, то вспыхивал ярче. Стоявший поодаль видел царя, но так, словно тот принадлежал не к земному, а к небесному пространству – полупрозрачному, изломанному, дымчатому, зыбкому, в котором его гигантская фигура на золотом троне выглядела не только загадочно, но и пугающе.

При этом три серебряных органа наполняли зал чудной музыкой, перед ступенями трона два золоченых льва били хвостами, издавая грозный рык и разевая пасти, а справа и слева от них механические птицы на серебряных деревьях распускали крылья, чтобы приветствовать царя радостными трелями.

Вдобавок, когда иноземные послы, и без того ошеломленные увиденным, делали положенные пять шагов по направлению к императору, чтобы пасть ниц у его ног, царь Дариан, к их окончательному изумлению, вместе с троном торжественно взмывал ввысь и парил в небесах, оставляя их в неколебимом убеждении, что он имеет не человеческую, а божественную природу.

При окончании церемонии послы получали дары, по ценности своей баснословные в их родных пределах, а когда в положенный срок покидали царство, разносили весть о силе и могуществе Дариана по всему свету.

У Дариана был младший брат по имени Тротиан. Казалось, он явился на свет от других отца и матери. Все, что было в Дариане прямо, в Тротиане кривилось, что в царе казалось тяжелым, в брате его выглядело легковесным, а что у Дариана вызывало печаль, Тротиана только веселило, заставляя заливаться визгливым смехом.

Когда пришел срок их вдовствующей матери переселиться в иные пределы, она, призвав к себе Дариана, сказала, что волнуется о его судьбе, ей страшно оставлять его одного в земном мире. И велела ему умертвить своего брата Тротиана, ибо, хоть и мучительно ей будет узнать перед собственной смертью о гибели младшего сына, драгоценного плода ее утробы, но все же Дариан ей дороже, и она хочет оградить его от грядущих несчастий, в ином случае неминуемых.

Дариана ошеломило ее повеление. Он, разумеется, отдавал себе отчет в том, что брат его Тротиан хоть и совсем не пригоден к тому, чтобы когда-нибудь сделаться царем, но все же денно и нощно думает об этом, строит соответствующие планы, придумывает разнообразные козни – и мечтает о смерти Дариана как о высшем счастье. По здравом размышлении веление матери не показалось ему слишком странным.

Однако, с другой стороны, это был его брат, единоутробный брат, и некая нежная пуповина продолжала связывать их души. Дариан всегда понимал Тротиана – причем, может быть, понимал лучше, чем тот когда-нибудь мог понять самого себя. И планы его, и козни были Дариану прозрачны и ясны. Поэтому он даже не уделял им особого внимания, он разрушал их, можно сказать, машинально: так мим на арене цирка, не сильно над этим задумываясь, привычно снимает с себя кольца удава, который снова и снова тщится взять его в свои смертельные тиски.

То есть как ни странно это прозвучит, но, несмотря на все неприятные странности Тротиановой натуры, Дариан любил своего брата. Однако и матери не мог отказать. В конце концов он был вынужден прибегнуть к обману: прислал к ней придворного, с ног до головы одетого в черное. Упав на колени перед умирающей, тот со слезами сообщил, что ее младший сын скоропостижно скончался, а просил лишь об одном – чтобы ему, черному горевестнику, не секли голову. Но она все же приказала сделать это.