Но он просыпался. Его нервы беззвучно кричали, требуя нембутала, чтобы избавиться от какого-то неопределенного страха. Что это было? Что произошло во сне, за миг до пробуждения? Что заставило скорчиться его тело, как будто он хотел убежать сам от себя? Это был бег без движения, но с таким напряжением и стрессом как при беге истинном. Он уловил свое отражение в зеркале — измученное лицо, как у спортсмена, который, собрав последние силы, преодолел себя, чтобы сделать последний рывок. Александр убеждал себя, что там, в пространстве, ничего нет, только пустая темнота. Но там что-то было, что-то, чего не было видно при свете электрической лампочки, что-то, от чего убежало его тело во сне: он не знал, что или кто это, знал только — от этого остался след внутри него, с левой стороны. Теперь, что бы ни случилось во сне, с какими бы ужасами он ни соприкоснулся, он слышал только эхо своего собственного крика, без видимого источника страха и без причины.
Когда он приходил в студию, то все время думал, что любое из этих почтительно улыбавшихся лиц может быть маской, за которой скрывается его враг, иногда ему казалось, что почтительная улыбка превращается в знакомый косой взгляд, и Александр не знал, было ли это результатом его болезненного воображения, попыткой разгадать секрет, изнурявший его, или это была мгновенная проницательность. Он становился холодным и подозрительным по отношению к любому, кто не подтвердил на деле своей лояльности. Он мог доверять Паулю, Джеймсу Нельсону, он чувствовал, что и Дэвид Уоттертон относится к нему хорошо, — это были люди, выигравшие от того, что он взялся руководить студией, но сотни других, с которыми он имел дело? Он был вынужден подозревать их всех. И живя все время в таком напряжении, в ожидании, что исполнится угроза, сути которой он не мог определить, Александр чувствовал, как понемногу разрушается его нервная система. Часто он был вынужден среди дня отправиться домой и лечь, чтобы собраться с силами и вернуть себе энергию, чтобы справиться со всеми делами на студии.
Теперь к его страхам добавилось еще одно опасение, что он не сможет справиться с делами. Хуже всего было, когда он внезапно испытывал чувство усталости, и тогда он впадал в панику. Это могло случиться в любой момент, неожиданно, в середине совещания. Тогда его сковывал ужас, отшибало память, сердце билось то учащенно, то замирало. Все смотрели на него, ожидая распоряжений, а он вспотевшими руками хватался за письменный стол, чтобы не упасть. Единственным выходом для него была его потрясающая способность говорить кратко: "Мы никуда не продвинулись. На сегодня все, джентльмены". Затем с величайшим усилием он вставал, не обращая внимания на испуганные лица присутствующих, шатаясь, добирался до туалета, где он садился, свесив голову между коленями, пытаясь собраться, унять отчаянное сердцебиение и принять неизбежность смерти. Только когда это ему удавалось, он начинал снова владеть собой.
А главное, невозможно было предсказать, когда такой приступ начнется. Казалось, что такое состояние не связано с внешними обстоятельствами. Это могло случиться в середине просмотра картины, или на вечеринке с коктейлями, или во время обсуждения сценариев, или среди ночи. Он отчаянно пытался выяснить, какова причина этих приступов, ему казалось, что обычно они возникают в ситуациях, когда ему трудно исчезнуть. Поэтому он избегал публичных сборищ, отказывался от приглашений произнести речь на обеде или занять место в президиуме на каком-нибудь большом заседании. Он всегда настаивал, чтобы на премьере фильма ему приготовили место у выхода, так, чтобы он мог ускользнуть незамеченным. Он ничего не предпринимал, чтобы исправить впечатление, которое он производил на общество: человека заносчивого, бесцеремонного и невежливого. Пусть лучше считают его таким, чем поймут действительную причину, по которой он мог внезапно прервать беседу и уйти. Его суровое молчание, которое считали проявлением скуки, служило маской, скрывающей внезапно охватившую его панику. Александр ощущал счастье и покой только в местах, которые он считал безопасными: в океане, или когда мчался на автомобиле, и в собственном доме. Он знал, что внизу есть прислуга и ее можно вызвать, нажав на кнопку звонка.
Он чаще, чем обычно, пользовался для работы телефоном или диктофоном. Он установил у себя дома кинопроектор и в те дни, когда он не мог высунуть носа из дому, чтобы отправиться в студию, ему показывали отснятый за день материал.
— Ну, как поживает инвалид? — бодро спросил Пауль.
Александр сидел в кресле-качалке под полосатым зонтом от солнца около бассейна, наговаривая на диктофон. Из дома раздавался звук слегка искаженного голоса Александра, — это машинистка перепечатывала то, что он надиктовал предыдущей ночью.
— Не так уж плохо, — ответил Александр, слабо улыбнувшись и сняв солнечные очки.
